Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

Она отпрянула мгновенно, словно коснулась раскалённого железа. В её глазах мелькнул ужас отверженности.

— Прости, пожалуйста, — прошептала она одними губами. — Прости.

— Не извиняйся. Оставь церемонии. Делай то, что я скажу.

Я всмотрелся в её лицо. Бледное, с расширенными зрачками, маска страдания. Я видел и другое. Она старалась, изо всех сил не рассыпаться и сохранить форму человека. Мне нужно было воспользоваться этим остатком воли немедленно, пока истерика не накрыла её.

— Слушай меня внимательно, — начал я, чеканя слова, потому что сейчас каждое слово равнялось времени, а сейчас оно было самой ценной валютой. — Я устанавливаю правила, а ты им подчиняешься, если хочешь выжить.

Я сделал паузу, чтобы убедиться, что она слышит меня, а не голоса собственного страха.

— Ты идёшь строго за мной, я за щитом, — продолжил я. — Ты не высовываешься в сторону ни на сантиметр. Не бежишь, даже если тебе покажется, что там спасение. Ты не отстаёшь, чтобы посмотреть назад. Твоя дистанция — полшага за моей спиной. Ты поняла меня?

Она кивнула быстро и испуганно.

— Второе правило, — продолжил я, и мне самому хотелось, чтобы оно звучало проще. — Говоришь только по делу. Никаких «а что если». Никаких жалоб. Только строгая необходимость. Голос тихий, на грани слышимости.

Она снова кивнула, и губы дрогнули, я понял, что Даша готова заплакать.

— Третье правило, — сказал я и наклонился ближе, чтобы она слышала каждое слово. — Я говорю «стой», и ты замираешь. Я говорю «вниз», и ты идёшь вниз без рассуждений. Я говорю «ко мне», и ты вжимаешься в стену рядом со мной или прячешься за щит. Ты делаешь это сразу.

— Поняла тебя, да, — выдохнула она, и выдох получился громче, чем надо. — Поняла, я...

— Четвёртое правило, — сказал я и почувствовал, как оно горчит. — Если ты начнёшь визжать, запаникуешь или будешь шуметь, я тебя сделаю так, чтобы ты замолчала.

Она вздрогнула всем телом, глаза расширились. Я видел, как её мозг ухватился за эти жестокие правила, как за спасательный круг. Правила это порядок. Порядок удерживает нас от безумия. Следовать ему, значит выжить. И выживать пока будем по моему.

— Дверь закрыла? Ключи у тебя?

Мне нужно было зафиксировать все факты прямо сейчас на месте, пока из ее головы ничего не вылетело.

Она кивнула и подняла руку, и связка ключей звякнула, один раз, но слишком громко для подъезда.

— Хорошо, не греми! — Я быстро шикнул на неё и поправил щит на руке, чувствуя тяжесть трубы в другой. — Идём вниз.

Мы двинулись к лестнице, два маленьких человека, зажатых в тиски апокалипсиса, связанные одной судьбой и целью. Я пошёл первым. Площадка, угол, пролёт, следующий угол. Я двигался медленно и аккуратно, мимолетом отвлекаясь на новую пассажирку - попутчицу станции Апокалипсис - Выживание. Я держал щит впереди и чуть вправо, закрывая нас обоих. Даша шла за мной, почти касаясь моей спины, и я чувствовал её дыхание — короткое и дозированное, и понимал, она старается.

На четвёртом этаже я сделал паузу, потому что что-то в этом месте насторожило меня. Тишина здесь была по прежнему плотной, как мокрая ткань, но чувствовалась по-другому. Я слышал только собственную кровь в ушах. Ну и, как Даша пытается вдохнуть так, чтобы это не было слышно. Стало слишком тихо.

— Не шевелись, — слова резанули по воздуху. Я включил слух на максимум.

Глава 16

Она замерла и выпрямилась, словно по команде, и внутри у меня щёлкнуло короткое удовлетворение. Первая крошечная победа моей воли над её страхом, и я ухватился за неё обеими руками, потому что на лестнице такие мелкие торжества держат рассудок крепче любой морали или надежды. Я видел, как её плечи напряглись, как пальцы вцепились в край стены, и понял, что она тоже слушает. Слушает не только ушами, а всем телом, каждой клеткой кожи, которая уже научилась читать мои жесты как приказы судьбы.

Снизу, с третьего этажа, донёсся глухой удар, уже ставший знакомым до тошноты. Между ударами легла пауза, и тишина в ней стала вязкой, как остывший кисель, который обволакивает уши и не даёт дышать. Удар повторился с той же механической монотонностью. За дверью тридцать четвёртой квартиры работал единственный рефлекс, выжженный в мозгу болезнью. Тот, кто бился там, делал это не из отчаянных попыток спастись. Его гниющий мозг выродился в одну простую команду, и эта команда называлась голодом. Она толкала его в дерево снова и снова, ровно и тупо, как молоток вбивает гвоздь, когда рука делает это по привычке, не думая о цели.

Мне не требовалось его добивать, и я не собирался тратить на него ни секунды драгоценного времени, ни грамма сил, которые могли понадобиться через миг. Это существо уже отбывало свою вечную каторгу, и я видел это наказание в каждом повторе удара — бессмысленном, безостановочном, обречённом. Мне нужно было пройти мимо, не потревожив его, как проходят мимо злого цепного пса, который пока не достаёт зубами до прохожего. Я держал в голове вторую половину этого «пока», потому что в нашей ситуации такие слова могут заканчиваться быстро и грязно, без предупреждения и без пощады.

Я сделал короткий резкий жест рукой и приказал Даше держаться ближе к стене, к шероховатому бетону, подальше от перил, за которыми зияла пустота пролёта. Мы продолжили спуск глубже в чрево дома, где каждый шаг отдавался эхом, а любое эхо в этом колодце умело возвращаться зубами и когтями.

На третьем этаже воздух изменился. Температура осталось такой же, но плотность стала тяжелее и гуще, будто здесь осела беда, сгустившаяся в настоящую субстанцию, которую можно потрогать рукой и сжать в кулаке. Совсем недавно кто-то бесновался здесь, кто-то рвал ногтями обивку двери, пытаясь вырваться наружу, и эти звуки словно въелись в бетон, как грязь в кожу после долгой работы. Я слышал монотонный удар в дверь тридцать четвёртой квартиры раньше, и теперь, когда мы поравнялись с ней, этот удар перестал быть фоновым. Он стал точкой на карте, географией ужаса, и спина у меня стянулась так, будто кто-то затянул ремень потуже, готовя к удару.

Даша увидела эту дверь. Я заметил, как её взгляд метнулся к тёмному дереву, за которым возилось нечто