Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

Я развернулся корпусом и выставил щит наружу, в проём, превращаясь в живую пробку. На площадке уже был первый гость, тот, что спустился сверху. Он шёл прямо на меня, не меняя темпа, руки тянулись к моему лицу, и я с отвратительной чёткостью разглядел чёрную грязь под обломанными ногтями. Он не был быстр, но он был уже здесь, в зоне контакта. Я не стал ждать. Выбросил правую руку вперёд. Труба, с намертво забитым в неё жалом из напильника, ударила коротко и точно. Я целился в то место, где у человека кадык, где тонкая кожа прикрывает хрупкие кольца трахеи.

Глава 17

Острая сталь погрузилась в податливую плоть с пугающей лёгкостью и сопутствующим влажным чваканьем, словно я с размаху вогнал штырь в мешок, набитый сопревшей грязью. Существо издало звук, отдалённо напоминающий кашель — мокрый, булькающий спазм заядлого курильщика, выплёвывающего остатки лёгких.

Воздух мгновенно сгустился, отравленный вонью разложения и застарелой мочи, и в этот смрад тут же вплёлся отчётливый медный привкус, ибо кровь их перестала быть кровью, превратившись в густую, тёмную субстанцию, смешанную с сукровицей и зловонной слизью.

Серым телом овладела судорога. Волна спазма прошла по мёртвой коже, как рябь по натянутой резине. Руки твари, движимые лишь инстинктом схватить и разорвать, потянулись к кромке моего щита. Грязные, обломанные ногти скребнули по дереву, оставляя на нём белёсые борозды. Пальцы, сведённые судорогой, пытались вцепиться, подтянуть меня ближе, будто существу нужен был не столько укус, сколько сама близость живого тепла, живой и дышащей плоти.

Я не позволил ей себя коснуться.

Резко, словно обжёгшись о кипяток, я отпрянул назад. Остро заточенная труба покинула рану с вязким, тягучим сопротивлением, и на её конце повисла тёмная нить, не желавшая рваться, растягиваясь, точно густая сопля. Коротким движением кисти я стряхнул ошмётки с оружия, однако щит не опустил. Кожаный ремень врезался в предплечье, грозя передавить вены и разрезать кожу. Ладонь взмокла. Сейчас этот кусок дерева и металла был единственной границей моего существования. Стоит щиту дрогнуть, стоит ему уйти в сторону — и ледяные пальцы сомкнутся на моём горле быстрее, чем сознание успеет зафиксировать конец.

А снизу уже надвигалась новая угроза. Тяжёлые шаги сотрясали ступени. Поступь была неторопливой, но неотвратимой, так ходит тот, кто уверен в безысходности положения своей жертвы. Поднимался второй. Крупнее, массивнее прежнего. В прошлой жизни он, вероятно, был спортсменом или грузчиком — широкая грудь, налитые тяжестью плечи, руки, подобные совковым лопатам. На таких ладонях обычно есть мозоли от честного труда. Теперь же у него осталась лишь тупая, звериная мощь, и она была страшнее любого клинка. Нож режет единожды, а эта слепая сила будет ломать кости, пока не превратит всё тело в месиво. За его широкой спиной угадывалась тень третьего — безликая, но имеющая вектор движения, напоминающая голодный вопрос, заранее знающий страшный ответ.

Я чувствовал как силы уходят. Я не могу справиться. Нужен отдых, иначе я пропущу движение или нужный момент, и стану одним из них, или лягу с трупами убитых.

— Даша, к двери, живо! — заорал я, и собственный голос показался мне чужим, надтреснутым.

Воздуха катастрофически не хватало, во рту пересохло.

— Готовься закрывать! Сразу, как только я перешагну порог, слышишь? Немедленно!

Периферийным зрением я уловил хаотичное движение в прихожей. Даша метнулась к входу, повинуясь приказу, но двигалась она так, словно тело перестало ей подчиняться. Ее руки судорожно хватали пустоту, искали дверную ручку, пальцы соскальзывали, путались, совершая ненужные, лихорадочные движения. Она билась с простейшей задачей, подобно тонущему, пытающемуся открыть окно под толщей воды. Ее рассудок затопила паника, как ледяная вода трюм корабля, когда уровень уже достиг груди и выбирать изящные решения поздно. Она задыхалась, рот хватал воздух, и каждый вдох превращался в маленькую, проигранную битву с собственным горлом. Наблюдая это, я ощутил прилив злости от того, что её паника была заразительна.

Первый мертвец, с развороченным горлом, всё ещё тянулся ко мне. Чёрная дыра в шее плевалась тёмной жижей. С подбородка свисали нити сукровицы, а под ними мелко дрожала кожа, которой по всем законам природы полагалось быть неподвижной. Он лез вперёд с упрямством заводной куклы, чей механизм продолжает работать вопреки логике. Противоестественная живучесть вызывала бешенство, перекрывающее страх. Страх можно подавить, проглотить, загнать внутрь. Но когда на твоих глазах рушатся фундаментальные законы мира, а ты обязан продолжать жить по ним — это рождает ярость.

Я ударил снова.

Сперва принял его на щит, жёстко прижал, блокируя возможность уйти. Дерево со стальной оковкой погасило рывок, край щита с глухим стуком врезался в височную кость. Отдача прошила локоть и ударила в плечо электрическим разрядом. Следом я коротким выпадом послал трубу вперёд. Жало вошло точно в глазницу, с хрустом проломило тонкую кость и ушло глубоко внутрь, туда, где у живого человека заканчиваются все мысли. В черепе что-то сухо треснуло, будто лопнула яичная скорлупа, и тварь наконец обмякла.

Тело навалилось на щит всей своей массой — тяжёлой и инертной, так мервецки пьяный виснет на заборе. Голова съехала вниз, щека прочертила по дереву грязный, вязкий след, словно кто-то намеренно размазал по поверхности протухшую кашу. Он сползало медленно, пачкая металл и дерево сукровицей, и в этом было нечто глубоко унизительное. Даже после окончательной смерти эта падаль продолжала марать меня своим прикосновением.

Второй уже поднялся на лестничную площадку, заслонив собой скудный свет. Тень от его плеча накрыла меня, точно крышка гроба. Челюсть его отвисла неестественно низко, рот раскрылся в немом вопле. Из глотки вырвался сиплый, клокочущий хрип, и волна зловония ударила мне в лицо раньше самого тела. Запах тухлого мяса, сырой ветоши, ржавчины и тошнотворной сладости разлагающейся пищи. Волосы на затылке встали дыбом. Ужас накатил реализуясь древним и прямым телесным ощущением, как страх ночного леса. Но в лесу ты боишься дикого зверя. Здесь же зверем стал человек, что было во стократ хуже.

Мне необходимо попасть внутрь. Позволить себе полноценную схватку на тесной площадке я не мог. Я не герой из античного эпоса, красиво разящий врагов в узком проходе и успевающий чеканить афоризмы. Я — загнанное животное, чьё существование зависит от того открыта ещё дверь или уже нет. Мне нужно было захлопнуть эту чертову створку, отсечь лестничную клетку, превратить её в чуждую территорию. Пусть остаются там. Пусть скребутся по ту сторону металла.

Я сделал шаг назад. Затем ещё один.

Отступая вглубь квартиры, но