Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

Снаружи в дверь ударили снова.

На этот раз — сильнее, злее, увереннее. Тот, кто стоял за порогом, осознал, что добыча ускользнула, но она здесь, совсем рядом, за тонкой перегородкой. Его голод обретал форму ярости. Дверное полотно отозвалось глухим, низким звуком.

Я перевёл взгляд на Дашу. Она всё ещё сидела у стены, вжавшись лопатками в обои, словно пыталась раствориться в узоре, стать плоской. Я осмотрел её с ног до головы. Белая майка, ослепительно, вызывающе чистая в этом грязном, кровавом полумраке. Кожа ровная, живая, без следов укусов, без синяков. Руки тряслись мелкой дрожью, как у больного в лихорадке. Волосы были аккуратно собраны, она успела привести себя в порядок перед тем, как спуститься в эту преисподнюю.

Удар, тягучая тишина, шорох, сиплый, влажный выдох, словно невидимое существо прижималось ртом к дермантину, пытаясь втянуть наш воздух сквозь металл. Я не приписывал тем, кто стоял снаружи, ни человеческой хитрости, ни осознанных намерений, но искал в их действиях холодную, механическую закономерность, ибо в подобных обстоятельствах только понимание алгоритма заменяет надежду. Если ритм меняется, значит, они нашли, как им кажется, более удобный способ для атаки. Если удары редеют, значит, твари замирают, слушают и ждут нашей ошибки, когда же ритм срывается в хаос, можно быть уверенным, кто-то отходит, уступая место другому, пришедшему на запах. Я считал эти секунды и держал расчёты в воспалённом мозгу, подобно боксёру, знающему, что пропущенный удар в позднем раунде не требует объяснений, а сразу выключает свет.

Слёзы текли по лицу Даши тихо и ровно, не нарушая тишины, что было, пожалуй, страшнее истерики. Поймав её расфокусированный взгляд, я показал раскрытой ладонью вниз, затем двумя пальцами указал в сторону кухни, а следом сжал кулак, задавая необходимый темп движения. Она кивнула медленно, с запозданием, словно сигнал дошёл до её сознания через вязкую вату шока, и голова её качнулась, как поплавок на мутной воде. Я намеренно не стал тянуть её за руку, давая возможность самой собрать остатки воли. Моя гостья, цепляясь пальцами за стену, поднялась сама и шагнула следом за мной.

На кухне я оставил дверь приоткрытой ровно настолько, чтобы линия прихожей оставалась в поле моего бокового зрения, создавая иллюзию контроля над пространством. Электрического света я не включал, довольствуясь бледной, мертвенной полосой, падавшей узким лучом из окна на кухонный стол. Этого скудного освещения хватало, чтобы различать контуры пластиковой бутылки, ножа, консервной банки и эмалированной кружки. Щит я прислонил к стене с осторожностью минера, трубу уложил рядом. Ладони я инстинктивно вытер о штаны, хотя, по правде говоря, вытирать было нечего — пот и грязь, стали частью кожи. Сев за стол и положив локти на клеёнку, я принудил своё дыхание стать глубоким и размеренным, зная, что короткие, рваные вдохи лишь усиливают страх, тогда как длинные насыщают мозг кислородом, возвращая способность мыслить.

Даша застыла у порога, будто перед ней пролегла невидимая, непреодолимая черта, отделяющая зону опасности от временного убежища. Она судорожно сжимала бутылку обеими руками, прижимая её к груди, и тонкий пластик под её побелевшими пальцами издавал предательский, слишком громкий хруст. Девушка смотрела на меня с пугающей отрешённостью, с какой обычно смотрят на неодушевлённый предмет, от которого всецело зависит наступление завтрашнего дня. Не говоря ни слова, я поднял руку, указал на табурет, а затем перевёл палец на пол рядом с ним, давая понять, что садиться нужно бесшумно, амортизируя вес телом.

— Сядь сюда — произнёс я. — Дыши через нос и держи плечи опущенными, так будет легче.

Даша послушно опустилась на предложенный стул, повинуясь, но плечи её продолжали мелко дрожать, выдавая внутренний озноб. Глаза, покрасневшие от напряжения, оставались сухими, напоминая взгляд человека, выплакавшего всё горе одним рывком и теперь существующего на выжженных остатках эмоций.

Свинтив крышку со своей бутылки, я налил в кружку совсем немного воды — два скупых глотка, не более, — и пододвинул её по столешнице к Даше, словно подавал горькое лекарство.

— Пей маленькими глотками, смачивая язык. Держи воду во рту, согревай, потом глотай.

Она обхватила кружку обеими ладонями, будто пытаясь согреться о холодную эмаль. Первый глоток пошёл резким спазмом, она поперхнулась и мгновенно зажала рот ладонью, подавляя кашель в зародыше, чтобы звук не вылетел в прихожую. Я вскинул руку, останавливая её панику ещё до того, как она успела вскочить на ноги.

— Сиди спокойно. Воздух вбирай носом, медленно. Глотай аккуратно. Я же сказал, грей воду.

Кивнув, она сделала второй глоток, в точности следуя моей инструкции, и, когда вода исчезла в пересохшем горле, по испуганному лицу прошла едва уловимая волна облегчения. Именно в этот момент стук за входной дверью изменился, став реже и тяжелее. Кто-то снаружи, видимо, оставив попытки выбить полотно, начал методично проверять на прочность дверной короб.

Поднявшись бесшумно, я подошёл к входной двери и приложил раскрытую ладонь к вибрирующему металлу, чувствуя, как удар отдаётся в кончиках пальцев. Толчок, томительная пауза, шорох, сиплый выдох. Они никуда не ушли, они оставались у порога, а я с кристальной ясностью осознал, что выиграл сейчас не жизнь, а всего лишь жалкую минуту отсрочки.

Вернувшись к столу, взялся за банку тушёнки, и нож, вспарывая жесть, издал тихий, скрежещущий звук. Густой, жирный запах мяса ударил в пустой желудок и в голову, вызывая обильное слюноотделение и тянущую боль под рёбрами — тело, вопреки ужасу, заявляло о своих правах на существование. Положив на снятую крышку пару ложек содержимого, я протянул импровизированную тарелку Даше.

— Ешь сейчас. Жуй долго, перетирая в кашу. Глотай спокойно.

Взяв крышку, она замерла, и взгляд её начал метаться между мной и дверью в прихожую, выдавая работу искалеченной логики, согласно которой право на еду нужно было заслужить или оплатить кровью. Наконец, она отправила кусок мяса в рот и начала механически жевать, но каждый глоток давался ей с видимым усилием, словно гортань сжималась, отказываясь пропускать пищу.

— Я думала, мы закончимся там, прямо в подъезде, — прошептала она, наконец проглотив комок. — Я видела, как они...

Похоже, что Даше необходимо было облечь пережитый кошмар в слова, чтобы выдохнуть его из себя, освободить место для новой реальности. Я слушал её, удерживая в голове неоспоримый факт — эта симпатичная и насмерть перепуганная девушка жива лишь потому, что я совершал правильные движения, а она, несмотря на панику, сумела отпереть замки и потом захлопнуть дверь.

— Ты испугалась до животного состояния, — ответил я, глядя