Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

Она моргнула, словно от пощёчины, и опустила глаза в жестяную крышку с остатками жира.

— Прости, что я нашумела, — выдавила она, судорожно сглотнув. — Я пыталась сдержаться, честно. У меня просто внутри что-то... Как обрывается и не могу думать.

Слова у неё закончились, продолжения фразы не нашлось в этой симпатичной головке, и к горлу снова подступили непрошеные слёзы.

— Ешь и дыши ровнее. Извинения оставим на потом...

Она кивнула, проглотив последний кусок, и, когда жестяная крышка опустела, протянула её мне с дисциплинированностью больничного пациента, сдающего посуду после обеда. Приняв этот импровизированный поднос, я опустил его в раковину, где, составив компанию моей кружке и ложке, грязная жесть звякнула, нарушив кухонную тишину. Именно в этот момент дверь в прихожей отозвалась одним ленивым, тяжёлым толчком, словно огромное животное, переминаясь во сне, навалилось боком на преграду. Не говоря ни слова, я поднял указательный палец и властным жестом указал Даше вниз, требуя тишины. Она замерла мгновенно, превратившись в слух, будто этот рефлекс уже въелся в её подкорку, став новой, уродливой привычкой.

Я сел напротив, вглядываясь в её лицо с холодным, фокусирующим вниманием, с каким механик осматривает давший сбой узел.

— Я перегнул с грубостью, — наконец произнёс я, понизив голос до едва слышного шелеста.

Слова всё равно падали тяжело как камнями, но я выбрал этот тон сознательно, ибо он работает быстрее уговоров, загоняя панику в жёсткие рамки дисциплины.

Даша подняла на меня воспалённые глаза, ожидая продолжения, словно приговора.

— Я понимаю тебя, — добавил я, стараясь смягчить интонацию. — Твой испуг естественен, это нормальная реакция живого человека. Но крик в этих стенах работает как приманка.

Она выдохнула, и плечи её, до того сведённые судорогой напряжения, чуть расслабились. Слова, уже лишённые агрессии, вернули ей ощущение, что перед ней сидит живой человек, а не бездушный механизм выживания.

— Я тоже хороша, — прошептала она, пытаясь изобразить улыбку, которая вышла жалкой, слабой, но всё же живой. — Я, видимо, талант... Умею всё испортить в самый неподходящий момент.

Я уловил в этой фразе знакомый психологический трюк. Когда люди, чувствуя вину, заранее выпрашивают себе право на слабость и ошибку.

— Ты умеешь выживать, и это факт, — возразил я, перечисляя её действия как доказательства в суде. — Ты закрыла замки вовремя. Ты зажала рот руками, подавив истерику. Ты села и пьёшь воду так, как я велел. Это уже три полезные вещи, перевешивающие одну ошибку.

Взгляд её потеплел, она уцепилась за эту похвалу, как утопающий хватается за брошенный с палубы трос.

Удары по двери возобновились — сперва один, глухой, затем второй, более настойчивый. Я мгновенно прижал ладонь к своим губам, призывая к молчанию, а затем указал на уши. Она застыла, превратившись в статую. В наступившей паузе я отчётливо услышал, как снаружи кто-то медленно, методично скрёб ногтями по косяку, словно пытаясь нащупать несуществующую щель. Это происходило пугающе близко, всего в одном шаге от нас, отделённое лишь слоями стали и дерева.

Встав бесшумно, я достал блокнот и ручку, положив их на клеёнку стола. Даша смотрела на бумагу с опаской, будто ожидая, что сейчас я начну писать завещание.

— Нас теперь двое, — сказал я деловито. — Арифметика меняется, значит, учёт ведём на двоих. Я считаю вслух, ты подтверждаешь. Потом ты запомнишь эти цифры, как своё имя.

Она кивнула, покорно подтянув к себе пластиковую бутылку.

— Вода, — произнёс я, переведя взгляд в тёмный угол кухни, где громоздилась основная ёмкость. — Бутыль на пятнадцать литров. Три полторашки. Две маленькие, по ноль-пять.

Я постучал костяшкой пальца по большой бутыли, чтобы звук пустоты или наполненности дал ей представление об объёме, затем взял полторашку и встряхнул её, позволяя уровню жидкости блеснуть в скудном свете.

— Итого, примерно двадцать литров, — подытожил я. — На двоих, при расходе литр в сутки, это десять дней жизни. Мы протянем дольше, если будем пить строго дозировано. Сейчас наша норма: два глотка, пауза для усвоения, ещё два глотка. Если в горле пересохло — просто смачиваешь полость рта и держишь воду, не глотая сразу.

Даша сглотнула вязкую слюну и кивнула.

— Я могу меньше, — прошептала она с жертвенной готовностью. — Я правда могу потерпеть.

— Ты будешь пить по схеме, — отрезал я, пресекая этот порыв. — Обезвоживание убивает рассудок. Без мыслительного процесса никуда.

Перелистнув страницу в блокноте, я перешёл к продовольствию. Встав, я открыл дверцу кладовки, вынес оттуда пакеты и банки, расставляя их на столе так, чтобы всё имущество оказалось в одном кадре, чтобы слова обрели вес реальных предметов.

— Еда, — начал я инвентаризацию. — Тушёнка — девять банок, плюс две жестяные без этикеток, плюс паштет — две банки. Рис — три килограмма. Гречка — два. Макароны — четыре пачки. Сахар — килограмм. Соль в наличии. Чай где-то был, найдём.

Она кивнула, и в этом движении промелькнуло что-то взрослое, осознанное.

— У меня в пакете варенье, — сказала она тихо, указывая на свою ношу. — Банка. И маленькая вода. Я схватила всё, что осталось.

Я посмотрел на её пакет, лежавший на табурете — чуть помятый, но целый. Она преподнесла его как трофей, как вклад в общее дело, и в этом жесте читалась её отчаянная попытка не быть балластом.

— Вариант нормальный, — одобрил я. — Варенье — это глюкоза, а значит, энергия для мозга. Позже разберём и уберём.

Она выдохнула и чуть выпрямилась, словно получила зачёт по важному предмету.

Взяв нож, я принялся нарезать колбасу — тонкими, почти прозрачными ломтиками, чтобы процесс жевания длился дольше, занимая рот и мысли. Даша заворожённо следила за движением лезвия и за моими пальцами, а потом спросила с робкой надеждой, боясь показаться глупой:

— А хлеб есть?

— Сухари и крупа, — ответил я, не отрываясь от нарезки. — Завтра, если обстановка позволит, попробуем срезать капусту на огороде у дома или доберёмся до гаражей, там могут быть запасы.

Она снова кивнула, бросив быстрый взгляд на тёмный проём, ведущий в прихожую.

Глава 19

— Ты говоришь и ведёшь себя как тренер, — сказала она тихо, проглотив кусок. — У меня отец так выражался, когда я в детстве на гимнастику ходила.