Огненный 1944 - Роман Смирнов

Первым делом он искал, где немец слабее. Правый фланг отпадал сразу: там берег был высокий, обрывистый, немец сидел на господствующих высотах, и вся пойма перед ним простреливалась вдоль и поперёк. Кто пойдёт там, ляжет в воде, не дойдя до середины. Это Гуров отверг в первый же час, едва развернул карту: правый фланг был очевиден, а очевидное на войне всегда дороже всего, потому что противник его тоже видит и ждёт именно там. Центр был не лучше: в центре немец держал главные силы, там стояла его артиллерия, там русло сужалось и течение било сильнее, форсировать в центре значило лезть в самое крепкое место обороны через самую быструю воду.

Оставался левый фланг, и он был плох. Берег там низкий, открытый, ни складки, ни куста; выйдешь на воду, и тебя видно от среза до среза. Гуров смотрел на него и морщился: место, где нечем прикрыться, где первая же волна идёт голой под огнём. Он бы не выбрал его никогда, если бы не одно обстоятельство. Немец рассуждал так же. Глядя на этот низкий открытый берег, он считал его непроходимым, не потому, что там нельзя пройти, а потому, что пройти там дорого, а всякий, кто грамотно считает, экономит силы на очевидном и кладёт их туда, где ждёт удара. Левый фланг тут держали слабее: проволока в два ряда вместо трёх, орудий меньше, гарнизон реже. Немец отдал этому участку меньше, потому что был уверен, что здесь никто не полезет.

И в этом была вся суть решения, которое предстояло принять Гурову. Ударить там, где хуже всего для нас, потому что именно поэтому там хуже всего подготовлен враг. Заплатить открытым берегом и голой первой волной за то, что за этим берегом немецкая оборона тоньше и порвётся быстрее. Взять дорого на входе, чтобы дальше пошло дешевле. Или ударить, где для нас удобнее, и лечь всем на подготовленной, ждущей позиции.

Он взвешивал это два дня. Он гонял разведку ещё и ещё, уточняя плотность на левом фланге, вдруг немец не так слаб, как кажется, вдруг это приманка, а разведка возвращалась и подтверждала: слаб. Он считал, на сколько минут хватит артиллерийского вала, чтобы прижать немца к земле, пока первая волна идёт через открытую воду, и выходило впритык, но выходило. Он считал, где навести переправу для второй волны и техники, чтобы плацдарм, взятый первой волной, было чем удержать и расширить, иначе первая волна возьмёт берег и умрёт на нём, не дождавшись подмоги, и всё будет зря.

К субботе он всё сосчитал. Главный удар, левый фланг. Первая волна на лодках и плотах, налегке, в те двадцать минут, пока вал держит немца в земле. Понтоны беречь для моста, мост наводить в ночь, под дымами, когда плацдарм уже будет захвачен и прикрыт. Артиллерия, весь наличный запас, сколько дадут стволов и сколько дадут снарядов на ствол; он выбил на этот участок больше, чем полагалось по норме, потому что знал: если вал сорвётся раньше времени, первая волна не дойдёт.

Он положил стрелу главного удара на левый край полосы. Стрела шла наискось через реку, чисто, и упиралась в отметку на том берегу. Он посмотрел на эту отметку и подумал то, что старался не думать, планируя: за отметкой начиналась чужая земля. Впервые за всю войну на этом направлении удар нацеливался не на возврат своего, а на выход за старую границу, дальше, на запад. Он отогнал эту мысль, она была не его дела, его делом была полоса, и подписал решение.

Стрела на карте была тонкая, аккуратная, и стоила недорого, пока была стрелой. Гуров знал, во что она обойдётся, когда перестанет быть стрелой и станет людьми, идущими через открытую воду под немецким огнём. Он знал это заранее, до первого выстрела, и в этом состояло его ремесло, самое тяжёлое из всех: знать цену и всё-таки подписать.

Он отложил карандаш. Дальше карта переставала быть его картой; дальше стрелу предстояло превратить в живых людей, идущих через реку, а делалось это уже не здесь, не в тепле штаба над снимками, а там, ниже, у самой воды, в руках тех, кому он отдал участок и приказ.

Гуров потёр глаза кулаком, по-простому, как трут их не генералы, а уставшие мужики, и с минуту сидел, ни о чём не думая, слушая, как за стеной денщик гремит котелком. Потом надел фуражку и вызвал машину. Он был из тех командиров, что не верят карте, пока не поглядят на местность своими глазами, — привычка, оставшаяся от деда-плотника, который не брался за венец, не пощупав бревно рукой.

До реки было недалеко, но ехали долго: последние версты машина ползла по разбитому просёлку, потом Гуров вышел и добирался пешком, пригибаясь в ходах сообщения, отрытых сапёрами по ночам. Провожатый вёл его на наблюдательный пункт левого фланга — на тот самый фланг, который он выбрал, не сходя со стула, две ночи назад.

И вот он увидел его.

Карта врёт всегда — не тем, что неверна, а тем, что она плоская и тихая. На карте левый фланг был штриховкой и цифрой, синей извилиной реки и коричневыми бугорками того берега. А здесь была вода. Широкая, тяжёлая, живая, она катилась внизу, под обрывом, и была шире, чем чувствовалось по снимку, и медленнее, и оттого страшнее — такую не проскочишь одним броском, по такой идти и идти под огнём. Гуров смотрел на неё из щели наблюдательного пункта и впервые физически ощутил то, что до сих пор знал одной головой: сколько это — двести метров открытой воды, если ты в лодке, а на том берегу сидит человек с пулемётом.

Тот берег молчал. Низкий, открытый, с редкими кустами по урезу, он лежал в раннем свете безобидный, почти сельский, и ничто на нём не выдавало ни проволоки, ни вкопанных орудий, ни людей, которые там были и которых Гуров вычислил по снимкам до последнего гнезда. Немец умел прятаться. Немец лежал тихо и ждал, и в этой тишине было больше правды о нём, чем во всех донесениях: он не суетился, не пристреливался зря, он берёг патрон и нервы для того часа, когда на воду выйдут лодки. Гуров смотрел на этот обманчиво пустой берег и думал, что вот сюда, на эту воду, он и посылает первую волну, — и что отсюда, из щели, это выглядит