Огненный 1944 - Роман Смирнов

это было хуже всего. Раньше он тянул время сам, нарочно, придерживая войну по своему тайному расписанию, потому что спешить было некуда и незачем. А теперь спешить стало надо. Теперь всякий выигранный ими месяц был месяцем, за который те, на террасе, могли договориться, оформить, начать. Время перестало быть союзником и стало условием. Плохая перемена.

Третье, ленд-лиз. Вот тут было скверно, и он не стал себя обманывать. Тушёнка, порох, алюминий, «студебеккеры», паровозы, радиостанции, тот бесконечный поток, что шёл через океан четвёртый год и без которого армия не встала бы, а именно захромала бы, замедлилась, а замедлиться сейчас, на Днестре, в шаге от границы, было хуже всякого поражения. И этот кран был не у него. Кран был у них. Захотят и прикрутят, и не объявят при этом никакой войны, ни одного выстрела не сделают, просто конвои пойдут пореже, а потом ещё пореже, а потом задержатся из-за погоды, из-за ремонта, из-за чего угодно, и никому ничего не докажешь. Вот их карта против его армии, и карта сильная, и крыть её нечем.

Четвёртое, Япония. Он остановился на этой мысли и подержал её, поворачивая так и сяк, как поворачивают перед светом сомнительный камень.

Япония воевала с Америкой. Япония же держала с ним нейтралитет, подтверждённый в декабре сорок первого, когда весь мир полагал, что Москва вот-вот падёт, и Токио всё-таки не полез, а подтвердил, потому что японцы решали свою задачу и русская им была не нужна. С тех пор так и стояло: они дрались с американцами на своих островах и своей воде, а с ним не дрались, и это устраивало обоих. И вот тут была карта, странная, косая, но карта.

Пока японец сидит у американца на горле, американцу не до Европы всерьёз. Его армия связана на Тихом океане, его флот занят, его заводы работают на ту войну, а не на эту. Всё, что он может себе позволить в Европе, это террасы, вино и хитрые беседы, но не дивизии. Значит, японец, сам того не зная и не желая, работает на него, Волкова Сталина. Не союзник, боже упаси. Но гиря на нужной чаше.

Отсюда следовало нечто простое и оттого особенно неприятное: любое движение с его стороны в сторону Японии, любое, в любую сторону, эту гирю снимет.

Он представил себе на секунду то, о чём подумал бы всякий недалёкий человек на его месте: а не сговориться ли и нам? Не с американцем, так с японцем. Раз те двое сходятся против нас, отчего бы нам не сойтись с третьим?

И отбросил, не додумав. Не потому, что мерзко, хотя было и мерзко, а потому, что глупо. Соединиться с Японией значило одно: дать американцу именно тот повод, которого ему сейчас не хватает. Сегодня он на террасе шёпотом торгуется с немцем, чувствуя себя всё-таки немного подлецом; а завтра, если русские сойдутся с японцами, он выйдет к своему конгрессу с чистым сердцем и скажет: смотрите, они с теми, кто бил нас в Пёрл-Харборе, и получит всё, чего просит, и деньги, и дивизии, и общественное мнение, и союз с немцем уже не тайный, а открытый, благословенный, освящённый. Это был бы подарок. Ход, которого от него ждут и на который он не пойдёт. Значит, с Японией ничего. Ни шагу ни в ту, ни в другую сторону. Пусть всё остаётся как есть: они дерутся, мы смотрим, гиря лежит. Единственная карта, которую нельзя ни разыграть, ни даже показать, а можно только беречь, не дыша.

Пятое, Бек. Странно было думать о немце как о карте, о том самом немце, чьи солдаты сидели сейчас за Днестром и в кого его армия вбивала снаряды с рассвета до заката. Но политика штука вывернутая, и Волков посмотрел на это трезво. Немец умён. Немец не может не понимать, что американец предлагает ему не спасение, а поводок. Что за всякую услугу американец возьмёт вдесятеро, а отдаст вполовину, и что Германия, спасённая американскими руками, будет уже не Германия, а прислуга при чужом доме, лакей с хорошим жалованьем. Бек этого не захочет. Бек будет торговаться, тянуть, вилять, попробует выторговать себе получше, и на это уйдёт время, их время, не наше. Вот и вся польза от немца: он затянет. Не по дружбе к нам, а по своей немецкой гордости.

Шестое, последнее. Его он и картой-то назвать не мог, потому что карту кладут на стол, а эту положить было нельзя. Она не лежала на руках, она ещё делалась, там, на Урале, и в этом была вся разница. Всё прочее у него было сегодня: армия сегодня, ленд-лиз сегодня, японская гиря сегодня. А шестое было завтрашним, и завтра это отстояло от него на год, а вернее на два, а вернее на столько, сколько провозится насос в затопленной шахте. Ею нельзя было пригрозить, потому что пригрозить тем, чего нет, значит выдать, что оно будет. Ею нельзя было торговаться. Ею вообще ничего нельзя было делать, только ждать.

Странная вещь. Самое сильное, что у него есть, в раскладе не участвует вовсе.

И вот тут-то расклад и сходился в одну точку, простую, как удар. Всё, что у него есть, армия, время, немецкая гордость, японская гиря, всё это годится ровно на одно: дотянуть. Дотянуть до срока. Не победить этими картами, победить ими нельзя, а именно додержаться, дожить, доползти до того дня, когда придёт шестое и переменит правила.

Значит, задача была не в том, чтобы переиграть двоих на террасе. Задача была в том, чтобы они не успели.

Волков Сталин подошёл к окну. Светало, и небо над соснами уже серело, наливалось той майской прозрачной синевой, что бывает перед восходом. Скоро придёт Поскрёбышев с новой папкой, потом будет доклад, потом сводка, потом наркомы, потом снова папки, и день пойдёт своим чередом, как шёл тысячу дней до этого.

Ничего не менять. Вот вывод, к которому Волков Сталин пришёл под утро, и вывод этот был скучен, тяжёл и единственно верен. Не отвечать американцам. Не грозить. Не заигрывать с японцами. Не показывать, что знаешь. Гнать армию вперёд, к Днестру, к границе, дальше, брать всё, что успеешь взять, пока кран открыт. И торопить, торопить, торопить тех, кто откачивает воду из шахты, потому что теперь эта вода уже не просто вода, а те самые месяцы, которых у него может не хватить.

Он вернулся к столу, придвинул чистый лист и написал коротко, в две строки: узнать положение с откачкой на объекте. Доложить лично. Срок сутки.

Больше он в эту ночь ничего не