Огненный 1944 - Роман Смирнов

чуть не заплакал, потому что понял: не бросили. Помнят. Прикрывают. Кто-то там, за рекой, кладёт огонь так близко, так точно, у самого края пятачка, рискуя накрыть своих, лишь бы отогнать немца, лишь бы дать этой горстке продержаться. Он не знал, кто там, за рекой, у тех гаубиц, не знал имён, не знал лиц, и никогда не узнает, а между тем это была рука помощи, протянутая через воду, и она держала пятачок не хуже, чем винтовки его солдат.

И пятачок устоял. Устоял до темноты, дотянул, дожил, потому что к вечеру немецкий напор стал слабеть, а потом и вовсе стих, и не потому стих, что у немца кончились люди, — люди у него ещё были, — а по другой, более трезвой причине, которую Дроздов тогда не знал, а после войны, читая чужие мемуары, понял. Немецкий командующий на этом участке, человек расчётливый, не бросающий войска в убыточный бой ради упрямства, оценил к вечеру, что пятачок укоренился, что каждая новая атака стоит роты, а отдачи не даёт, и предпочёл не размениваться дальше, а отвести людей и готовить оборону на следующем рубеже, там, где сражаться будет выгоднее. Он умел вовремя остановиться, этот противник, и в умении вовремя перестать убивать своих задаром было, пожалуй, что-то даже пострашнее слепого упрямства, потому что оно означало: он ещё далеко не разбит, он просто решил, что здесь не место ломать зубы. И решение это было принято не из-за одного дроздовского клочка земли, а из-за десятка таких же клочков, зацепившихся в ту ночь по всему берегу, — где-то держались, где-то немец их всё же сбросил в воду, но общая картина, сложившаяся к вечеру по всему участку фронта, говорила одно: удержать реку целиком уже не выйдет, и час отхода настал. Пятачок Дроздова был лишь одним камешком в этой большой, невидимой ему мозаике. А когда стемнело, когда бой стих и опустилась вторая ночь, случилось то, ради чего всё и держалось: по реке, под покровом темноты, пошла вторая волна. Пошли лодки, пошли плоты, пошли сапёры, потащившие через Буг всё то, из чего наводят переправу, и на пятачок, на удержанный, отстоянный, кровью политый пятачок стали высаживаться свежие роты, подкрепление, патроны, и Дроздов, встречая их у самой воды, понял, что дожил, что удержал, что теперь этот клочок уже не сбросить, что он врос, укоренился, стал плацдармом, настоящим, с которого пойдёт на запад весь фронт.

Ночью он сидел в той же отбитой траншее, у той же глиняной стенки, и рядом сидел живой Гриднев, и подходили свежие, необстрелянные роты, деловито окапывались, обживали отбитую землю, а Дроздов смотрел на них устало и думал, что вот эти ещё не знают, что тут было днём, какой ценой достался им этот готовый уже, обжитой пятачок, и хорошо, что не знают, пусть не знают, меньше будут бояться. И думал о тех, кто там, за рекой, у гаубиц, кто прикрыл его огнём в самую страшную минуту, и мысленно, безмолвно, через чёрную воду, сказал им спасибо, тем безымянным, кого не видел и не увидит.

А за рекой, в это самое время, капитан-артиллерист по фамилии Джугашвили, всю ночь и весь день клавший огонь через Буг по немецкому берегу, устало опустил бинокль и приказал расчётам отдыхать. Дивизион его работал по всему участку, по вызовам, по заявкам, по квадратам, которые ему называли в трубку, и сколько там было за рекой этих зацепившихся пятачков, чьи они, кто на них лежит и держится, — он не знал и знать не мог, как не знали и они, чьи стволы прикрывают их с восточного берега. Может, среди тех квадратов был и дроздовский, а может, и не был, и дроздовский клочок прикрывали чужие батареи, соседние, а его снаряды ложились совсем в другом месте, спасая совсем других людей. Так они и разошлись, не встретившись, не узнав друг друга, делавшие одно дело по разные стороны реки, и над всеми стояла одна короткая весенняя ночь, а далеко в тылу, в кремлёвском кабинете, отец одного из них читал сводку, в которой было сказано: части форсировали Южный Буг и захватили плацдармы на западном берегу. И в этой строке не было ни реки, полной мёртвых, ни пятачка, ни живого мальчишки Гриднева, ни того спасибо, что сказала через воду пехота артиллерии, а было только это ровное, скупое, окончательное: плацдармы захвачены.

Глава 17

За реку

Переправу навели на третью ночь, и с этого началось то, ради чего гибли на пятачке. Сапёры навели её быстро и зло, с той угрюмой сноровкой, что даётся только войной, наведи или ложись рядом, работая под дымами, которые с рассвета ставили вверх и вниз по течению, чтобы немец с высот бил не по мосту, а по молочной пелене наугад, и через Буг, через ту самую чёрную воду, что три ночи назад приняла половину дроздовской волны, легла наконец переправа, понтонный мост, дрожащий, оседающий под грузом, но державший, и по нему на западный берег, на удержанный кровью плацдарм, пошло то, чего немец боялся больше всего. Пошли танки. Пошла тяжёлая артиллерия на тягачах. Пошли свежие дивизии, полнокровные, не тронутые ещё рекой.

Но с ходу не ударили. Немец сидел на этом берегу всю распутицу не зря, врылся, продумал каждую пядь, и с налёту такую оборону не проламывают, разве что кладут людей задаром. Копили силу неделю, не меньше, подтягивая через мост дивизию за дивизией, батарею за батареей, накапливая тот перевес, без которого соваться в новый, уже подготовленный к отпору немецкий рубеж было бы той же глупостью, что и мартовский рывок за реку сходу. Мост Дроздова был не единственным: выше и ниже по Бугу сапёры навели ещё десяток таких же переправ, и через каждую точно так же прибывал войсками свой участок фронта, так что удар, который готовился, был не рывком одного плацдарма, а движением нескольких армий разом, по всей линии реки. Дроздов этой картины не видел и знать не мог, знал только свой мост да свой клочок берега, а простоял эту неделю на плацдарме, обживал отбитую землю вместе со своими, хоронил, чинился, принимал пополнение взамен убитых. Из тех сорока, что дожили на пятачке до второй ночи, батальон за неделю снова разросся до трёх сотен — прислали маршевую роту, вернули из медсанбата легкораненых, влили остатки соседнего батальона, обескровленного вконец и расформированного. Батальон опять стал батальоном, только был он теперь наполовину незнакомый, чужой, из новых лиц, которых Дроздов ещё не знал по