Огненный 1944 - Роман Смирнов

Дроздов, чёрный, мокрый, оглохший, сидел в отбитой немецкой траншее, привалившись к глиняной стенке, и рядом с ним сидел живой мальчишка Гриднев, тамбовский, восемнадцати лет, прошедший свой первый бой и оставшийся в живых, и держался за винтовку так, будто в ней было всё его спасение, и молчал, глядя перед собой тем новым, уже не детским взглядом, каким глядят люди, впервые заглянувшие туда, откуда не все возвращаются.

Глава 16

Пятачок

Удержаться оказалось страшнее, чем переплыть. Переплыть было делом одной ночи, одного отчаянного броска, а держаться пришлось весь день, весь бесконечный, растянувшийся в вечность день, с рассвета и до темноты, и каждый час этого дня стоил дороже всей ночной переправы, вместе взятой. Потому что немец, проспавший бросок, к утру опомнился, разобрался, понял, какая беда стряслась у него на берегу, и навалился, чтобы сбросить, спихнуть, скинуть в реку тот крохотный русский пятачок, пока он не разросся, пока не пустил корни, пока по нему не пошли на западный берег главные силы.

Пятачок был крохотный. Дроздов, обойдя его в сером рассвете по пластунски, весь, из конца в конец, вымерил его собственным телом и ужаснулся, до чего он мал. Полоска отбитой траншеи по гребню, десяток воронок, бугор с разбитым немецким пулемётным гнездом, да глинистый откос за спиной, сползающий к воде. Вот и всё. На этом клочке, простреливаемом с трёх сторон, лежал теперь его батальон, вернее, то, что от батальона осталось после реки, горстка мокрых, злых, невыспавшихся, но живых людей, и этой горстке предстояло удержать землю, которую немец будет рвать у них весь день.

Первую контратаку немец бросил, едва рассвело. Пошли от дальней рощи, от своих вторых траншей, накатом, при поддержке двух самоходок, что выползли из-за пригорка и стали бить по пятачку прямой наводкой, вспахивая снарядами и без того перепаханную землю.

Тем и спасались, что немец не мог накрыть их по-настоящему. Пятачок был крохотный, пристрелянный, лежал у него как на ладони, и будь у немца воля, он снёс бы его в полчаса гаубицами, перепахал бы всю эту глину вместе с людьми и не оставил бы ни одной живой души. Да только гаубицы его молчали. Как только с рассветом немецкие батареи открывались, с восточного берега, из-за реки, по ним начинали работать наши, тяжёлые, засечённые за ночь звукометристами, и немцу приходилось не пятачок ровнять, а самому таскать пушки с места на место, огрызаться, прятаться, тратить снаряды на контрбатарейную драку. Оттого он и посылал самоходки, оттого и лез пехотой в лоб — на большее у него сейчас, при живой русской артиллерии за спиной у русских же, просто не хватало рук.

Дроздов, вжавшись в дно отбитой траншеи, слушал, как рвётся вокруг, как визжат осколки, как оседает от близких разрывов глиняная стенка, и ждал своей минуты, той минуты, когда немецкая пехота подойдёт близко, на бросок гранаты, на верный выстрел, и тогда надо будет подняться из-под этого огня и встретить её, потому что упустишь минуту, подпустишь вплотную, и сомнут, задавят, скинут в воду.

— Не стрелять, — хрипел он по цепи, передавая от человека к человеку. — Подпускай. Ближе. Ближе, кому сказал. По команде.

И его слушали, лежали, вжавшись, не стреляя, хотя каждому хотелось бить сейчас же, лишь бы не лежать под огнём, и в терпении этом, в выдержке была вся выучка, всё то, чему он гонял их зимой и весной, и то, что отделяло батальон обстрелянный от толпы новобранцев. Подпустили. Немец подошёл близко, во весь рост, уверенный, что после такой артподготовки на пятачке уже некому подниматься, и вот тут Дроздов и поднял своих.

— Огонь! Гранатами! Бей!

И пятачок ожил, огрызнулся, ударил в упор из всего, что было, винтовками, автоматами, гранатами, и немецкая цепь, не ждавшая, что после этого ада кто-то ещё жив и стреляет, дрогнула, замялась, залегла, а потом покатилась назад, оставляя на изрытой земле убитых. Отбили. Первую отбили. Дроздов, опустившись обратно на дно траншеи, перевёл дух и стал считать. Считать он не переставал никогда, это была его страшная арифметика командира, и всякий раз после боя цифра выходила меньше, и всякий раз он вычитал из неё лица. Гриднев был жив, мальчишка лежал в двух шагах, за бугром, стрелял, куда велели, и не убежал, и не спрятался, и Дроздов, увидев его живым, ощутил ту нелепую, непозволительную для командира радость за одного, которую тут же задавил в себе, потому что рядом лежали и убитые, и им радоваться было нельзя, за них надо было только считать.

Немец лез весь день. Отбили первую, пошла вторая, за ней третья, и они слились в один бесконечный, изматывающий день обороны, где не было ни передышки, ни тыла, ни минуты покоя, где пятачок то замирал под артиллерийским огнём, то взрывался ближним боем, то снова замирал. И небо весь день было не пустое: над рекой висела своя и чужая авиация, немецкие пикировщики заходили на переправу и на пятачок, а наши штурмовики стелились над самой землёй, поливая немецкие цепи из пушек перед самым носом у Дроздова, и не раз бывало, что своё же сыпалось так близко, что все вжимались одинаково, и не разобрать было, чей осколок тебя ищет.

Патроны таяли. Люди таяли. К полудню Дроздов насчитал у себя человек шестьдесят на ходу — из тех ста с лишним, что вынесла ночью река, а река вынесла едва половину того, что отвалило от восточного берега. К вечеру осталось сорок. Раненых сносили к откосу, под глиняную стенку, где им было чуть безопаснее, и оттуда, снизу, всё время слышался их стон, а помочь им было нечем, ни врача, ни лекарств, ни возможности переправить назад, и они лежали, терпели, умирали, и Дроздов старался не смотреть в ту сторону, потому что смотреть было нельзя, надо было держать гребень.

А потом с востока, из-за реки, ударила артиллерия. Не немецкая. Своя. Тяжёлая, гаубичная, с того берега, с нашего, откуда всю ночь и весь день с бессильной яростью смотрели на гибнущий пятачок те, кто не мог до него дотянуться. Теперь дотянулись. Кто-то там, за рекой, в артиллерийских своих расчётах, навёл наконец, пристрелялся, и тяжёлые снаряды пошли через реку, через головы дроздовской горстки, туда, дальше, в немецкую глубину, по тем самоходкам, по той роще, откуда лез немец, по его вторым траншеям, по его резервам. Дроздов, услышав над собой этот тяжёлый, ухающий, идущий с той стороны гул, поднял голову и