Огненный 1944 - Роман Смирнов

И вот что было в этом приказе главное, то, за что Дроздов, дочитав, мысленно похвалил неведомого штабного, его сочинявшего: артподготовки не будет. Ни одного выстрела перед броском. Пойдут тихо, в темноте, на вёслах, без единого звука, потому что всякая канонада перед форсированием только одно и делает — кричит немцу во весь голос: жди гостей, вот здесь, вот сейчас. Полчаса грохота, а потом лодки в воду, и на том берегу тебя уже ждут, разбуженные, в готовности, с наведёнными пулемётами. Нет уж. Пусть спит. Артиллерия пристреляна с вечера, стволы наведены, батареи ждут в готовности, но откроют огонь не раньше, чем немец сам себя обнаружит, — вот тогда и накроют его ожившие огневые точки, по вспышкам, по живым целям, а не по пустой земле наугад.

Всё остальное было расписано: участок, время, сигналы, приданные средства, лодки, сапёры, порядок вызова огня. Всё было, кроме одного, кроме той цены, которую нельзя вписать в приказ, потому что её не знает заранее никто, ни тот, кто пишет, ни тот, кто исполняет, а знает только сама река да тот высокий берег, что будет её взимать.

Дроздов дочитал, отложил бумагу, посидел с минуту, глядя на пляшущий язычок коптилки. Потом вышел из землянки на воздух.

Ночь была тихая, тёплая, пахнущая оттаявшей землёй и молодой травой, той весенней жизнью, что прёт из земли, не спрашивая, воюют на ней или нет. За рекой, на немецкой стороне, было темно и тихо, только изредка взлетала осветительная ракета, повисала, качаясь, заливая мертвенным белым светом ничью землю у воды, и гасла, и снова становилось темно. Дроздов стоял, смотрел на этот берег, на который ему предстояло вести своих мальчишек, и думал не о славе, не о приказе, не о карте, а о простом: что вот эта тихая, тёплая, живая весенняя ночь, может быть, последняя тихая ночь для многих из тех, кто спит сейчас за его спиной в землянках, набравшись перед делом сну впрок. И для нового Гриднева, восемнадцати лет, тамбовского. И, может статься, для него самого.

Он постоял ещё, докурил, вернулся в землянку. Спать оставалось немного, а завтра предстояло начинать, тихо, исподволь, готовить батальон к переправе, и надо было выспаться, потому что невыспавшийся командир на войне опаснее для своих, чем десять немецких пулемётов. Дроздов лёг, закрыл глаза и, засыпая, привычно, как молитву, повторил то, что повторял всегда перед большим делом, единственное, во что верил на этой войне: не о победе, не о славе, а о том, чтобы довести за реку как можно больше живых. Чтобы та половина, которую не доведёт, оказалась поменьше. Хоть на одного. Хоть на того тамбовского мальчишку с мёртвой фамилией.

С тем и уснул, а за рекой ждал их высокий берег, и весна вокруг стояла тёплая, живая, ничего не знающая о том, что готовилось на её земле.

Глава 15

Переправа

Река встретила их огнём на середине. А до середины шли тихо, и эта тишина была страшнее всякого огня, потому что в ней помещалось всё ожидание, весь ужас, вся надежда, что, может, проскочим, может, спит немец, может, обойдётся. Лодки отвалили от восточного берега в глухой предрассветный час, когда ночь всего темнее, гружённые доверху людьми, оружием, боеприпасом, и пошли через Буг тихо, на вёслах, обмотанных тряпьём, чтоб не плескали, не скрипели в уключинах. Лодки были всякие, собранные по деревням, рыбацкие, дырявые, конопаченные наспех, были плоты из разобранных сараев, были даже двери, снятые с петель и связанные попарно, — понтоны берегли, понтоны в первую волну не дают, они пойдут потом, когда будет что прикрывать, когда надо будет тянуть мост под танки, а пока плыви на чём есть, на том, что не жалко утопить вместе с людьми. Дроздов сидел в головной лодке, на корме, и видел вокруг, в редеющей тьме, десятки таких же чёрных, низко сидящих посудин, всю первую волну, весь первый бросок, что нёс на тот берег его батальон и соседей. А выше и ниже по реке, на десятки вёрст, в ту же самую глухую предрассветную минуту отваливали от берега такие же лодки с такими же батальонами, о которых Дроздов не знал ничего и никогда не узнает, — фронт форсировал Буг разом, широко, всей своей длиной, и его батальон был лишь одним из множества чёрных пятен, ползущих в ту ночь через воду. Он слышал только плеск вёсел, дыхание гребцов да редкий, сдавленный кашель, который солдаты давили в рукав. Река была широкая, чёрная, холодная, дышала снизу могильным холодом талой воды, и до того берега, высокого, немого, ощетинившегося, было ещё далеко, ещё гребсти и гребсти, и каждый удар весла приближал к нему, и каждый был как шаг в открытую дверь, за которой неизвестно что.

Первую половину реки им подарили разведчики. Они ушли на тот берег ещё с вечера, вплавь, в ледяной воде, и сняли боевое охранение немца у самой кромки, тихо, ножами, всех, кто сидел в секретах над водой, — и оттого дозорных, что должны были заметить лодки первыми, на берегу уже не было. И туман помог, тот низкий речной туман, что встаёт над водой перед рассветом и лежит по ней молоком, скрадывая всё, что ниже человеческого роста. А главное, немец ждал не здесь. Выше по течению, верстах в пяти, был удобный брод, единственное на всём участке место, где можно переправить технику, и всякий здравомыслящий командир полез бы туда, и немец, здравомыслящий и опытный, держал главные силы там и туда же смотрел всю ночь. Оттого и вышло, что первую половину пути лодки прошли, как по мирной воде.

А на середине немец проснулся. Взлетела первая ракета, повисла, качаясь, залила реку белым мертвенным светом, и в этом свете чёрные лодки на воде стали вдруг видны все, как на ладони, и всё кончилось, вся тишина, вся надежда проскочить. Ударил первый пулемёт, за ним второй, третий, с того высокого берега, сверху вниз, по воде, по лодкам, и Дроздов услышал этот знакомый, ненавистный, рвущий стрекот, и увидел, как по чёрной воде побежали, вскипая, строчки фонтанчиков, и как эти строчки нашли первую лодку, и вторую. Началось.

— Гребите! — заорал Дроздов, срывая голос, уже не таясь, потому что таиться было незачем и не перед кем. — Гребите, мать вашу, вперёд, только вперёд! Назад хуже! Гребите!

И они гребли. Это было единственное спасение и единственный ужас, грести вперёд, на тот берег, откуда бил огонь, потому что назад было