Темный Лорд Устал. Книга XI - Тимофей Афаэль

восторгом. Армия безупречных подчинённых вместо орды бестолковых смертных — о таком она ныла мне годами. Но восторг тут же сменился озабоченностью. Крылышки за её спиной нервно дрогнули.

— По моему образу, — медленно повторила она. — То есть… их будет много? И все они будут уметь то же, что и я?

А вот и оно. Ревность. Давненько я не видел такого выражения ее лица. Единственная трещина в моём безупречном администраторе: панический страх перестать быть единственной и незаменимой.

— Не то же, что ты, — поправил я мягко. — Куда мельче. Безмолвные рабочие пчёлы, каждая заточена под одну задачу. А ты будешь над ними. Та, по чьему образцу их отольют, и та, кому они подчиняются. Я не размениваю тебя на тысячу копий, Фея. Я даю тебе улей.

Крылышки выпрямились. На крошечном лице вспыхнуло что-то среднее между обожанием и аппетитом королевы, которой только что пообещали в подчинение целое государство.

— Улей, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Мне нравится, как это звучит, Хозяин. Когда приступать?

— Ты уже приступила. Готовь мощности. — Я снова повернулся к бесконечному водопаду имён. — А этих… этих мы будем убирать постепенно. Не сразу, чтобы не сломать течение бумаг раньше, чем твои пчёлы научатся его держать. Но мы их проредим основательно.

«Скучно», — донеслось от кресла. Кот так и не открыл глаз. «Крови ноль, воплей ноль. Просто берёшь и вычёркиваешь людей из списка, будто их и не было. Где размах, Хозяин?»

— Размах в том, кот, — ответил я, — что лучшая казнь — та, после которой не остаётся даже трупа. Только пустая строчка в реестре, которую некому оплакивать.

Кот подумал над этим, зевнул и, видимо, счёл идею достаточно жестокой, чтобы одобрить.

Я отпустил голограмму. Имена погасли, запах земли вернулся, и сад снова сомкнулся вокруг меня тишиной. Где-то там, в недрах серверов Эдема, Фея уже растила первую из своих безмолвных пчёл. Очень скоро армия идеальных слуг возьмёт на себя весь тот шум, ради тишины от которого я когда-то и затеял всё это. Старая людская Империя доживала последние свои месяцы, сама того ещё не зная.

А я наконец смогу вернуться к своим розам.

Глава 15

Себастьян стоял у стены, прямой как штендер, и держал поднос с эспрессо на вытянутой руке уже семнадцать минут. Руки Себастьяна сохраняли мраморную неподвижность под огнём, во время покушений и, как сейчас, при виде того, как один из могущественнейших людей Империи медленно сходит с ума от скуки.

Временный штаб его светлости Александра Сергеевича Воронова разместился в малой гостиной. За неделю та превратилась в нечто среднее между букмекерской конторой и оружейной. На столе громоздились планы Столицы, недопитая бутылка коньяка и початая колода карт. В кресле, закинув ногу на ногу, восседал сам Патриарх — старик с глазами озорного беса в теле, которое по всем медицинским законам давно полагалось бы упокоить.

Поручение Себастьян знал дословно — он стоял в двух шагах, когда Лорд его отдавал. Организовать Большой Совет так, чтобы съехавшаяся со всей страны элита одновременно ощутила величие новой Империи и обмочилась от ужаса перед ней. Задача, по мнению Себастьяна, изящная в своей простоте. Беда была в исполнителях.

В данный момент роль исполнителя пытался играть министр культуры — человек, чьё имя Себастьян из вежливости запоминать не стал. Министр прибыл без вызова, по собственной инициативе. Одно это о многом говорило: он сообразил, куда дует ветер, и примчался доказывать свою полезность прежде, чем за ним пришли. Похвальный инстинкт. Жаль, что на этом инстинкт у него и заканчивался.

— … и, разумеется, балет, ваша светлость, — лепетал министр, промокая платком багровую шею. — Лучшая труппа Столицы и симфонический оркестр. А в центре зала, я подумал, можно поставить лебедей. Изо льда! Десять лебедей, по числу Великих кланов. Это было бы… возвышенно.

Себастьян перевёл бесстрастный взгляд на лицо Патриарха и сразу понял, что министр культуры рискует до лебедей не дожить.

Рука Патриарха, до того лениво крутившая карту, замерла. Затем, словно сама по себе, поползла по столу к мраморной пепельнице. Пальцы старика, которые умели ломать хребты ещё до того, как родился отец этого министра, любовно обхватили холодный камень.

Себастьян наблюдал за этим с холодным интересом. Он прикинул траекторию. С такого угла, при известной ему силе Патриарха, пепельница вошла бы министру точно в висок — а это мгновенный и, в сущности, милосердный исход. Проблема была не в этике. Проблема была в ковре.

Ковёр был обюссонский, ручной работы, и кровь испортила бы его безнадёжно. Вторая сложность — тело. Уносить грузного министра через парадный вход в разгар рабочего дня неэлегантно, а чёрный ход вёл мимо кухни, где как раз готовили обед.

Себастьян едва заметно качнул подносом. Он искренне надеялся, что до этого не дойдёт. Не из жалости к министру — просто он только вчера наладил отношения с прачечной, и новое пятно стало бы досадным регрессом.

К счастью для министра, прачечной и ковра, Патриарх передумал. Пальцы разжались, оставив пепельницу в покое, и старик вместо неё поднял со стола бокал.

— Лебеди, — повторил он почти ласково. — Изо льда. По числу кланов.

Министр расцвёл, приняв тон за одобрение. Себастьян, читавший Патриарха как открытую книгу вот уже много лет, знал, что это не одобрение, а разбег.

И, разливая по второму кругу эспрессо, которое здесь так никто и не пил, Себастьян поймал себя на привычной мысли, от которой делалось почти умиротворяюще. Иные дворецкие служат в тихих домах, где главная драма недели — недосоленный суп. Ему же выпало служить в самом эпицентре сходящего с ума мира, бок о бок с людьми, для которых геноцид — это вопрос сметы и хорошего вкуса. И удерживать весь этот хаос в рамках приличий, поднос за подносом, труп за трупом, — это, вне всякого сомнения, было высшее из искусств, доступных его профессии.

Спасение пришло к министру оттуда, откуда он не ждал. Над столом мягко вспыхнул значок входящего вызова по защищённому каналу, и Патриарх, мгновенно потеряв к лебедям всякий интерес, махнул министру: исчезни. Тот с готовностью забился в дальнее кресло, благодарный уже за то, что про него временно забыли.

Себастьян скользнул взглядом по имени отправителя и приподнял бровь — ровно на полтора миллиметра, что в его исполнении равнялось у обычного человека вытаращенным от изумления глазам.

Илья Орлов — Патриарх