АдвокатЪ - 3 - Саша Фишер

створку пошире, словно для воздуха, и уселся за хозяйкин обеденный стол, достав лист бумаги и чернильницу. — Теперь, сударыня, слушайте внимательно и не пугайтесь того, что я буду говорить. Вы, Тимофей Ильич, тоже, будьте добры, подтверждайте громко, если я спрошу. Говорить буду так, словно выступаю в суде. А вы, Глафира Никитична, изображайте волнение и ужас как можно натуральнее. Наш спектакль рассчитан на одного-единственного зрителя, который сейчас орудует топором за окном.

Я откашлялся и начал — громко, отчётливо, каждое слово впечатывая в весенний воздух:

— Итак, Глафира Никитична, я внимательнейшим образом изучил ваше дело. Имею честь сообщить вам, что действия дворника Терентия Кузьмича подпадают под действие статьи тысяча шестьсот тридцать пятой Уложения о наказаниях уголовных и исправительных. Это вымогательство. А вымогательство, сопряженное с угрозой доноса о мнимом или действительном преступлении, есть преступление тяжкое. Слышите ли вы меня, сударыня?

— Слышу, батюшка, слышу, — запричитала Глафира Никитична, и я едва не рассмеялся, так натурально она изобразила испуганную старушку. — Ах, страсти-то какие…

— То ли еще будет, — я повысил голос. — Статья сия предусматривает наказание в виде лишения всех особенных, лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ, и ссылку в Сибирь на поселение! Если же суд признает, что вымогательство сопровождалось насилием или угрозами жизни, а угрозы доноса, сударыня, суд может посчитать таковыми, то наказание возрастает до каторжных работ на срок от четырех до шести лет. Вы понимаете, что это значит?

Удары топора за окном вдруг стали реже. Я заметил краем глаза, как во дворе замерла фигура в засученных рукавах.

— Это значит, Глафира Никитична, — продолжил я зловеще, — что ваш дворник будет лишен всего имущества, всех прав состояния, его могут высечь плетьми на этапе, затем погрузить в арестантский вагон и отправить по Владимирскому тракту в места, откуда не возвращаются. Семья его останется нищей. Дети, если они есть, пойдут по миру с волчьим билетом. Вот что ждет шантажиста.

— Господи помилуй, — прошептала хозяйка уже почти искренне. Тимофей Ильич со значением крякнул.

Я обмакнул перо в чернильницу и, скрипя по бумаге, начал демонстративно выводить буквы.

— Я прямо сейчас, при вас, составляю официальную жалобу господину прокурору окружного суда. Пишу: «Его высокоблагородию господину прокурору Заволжского окружного суда от вдовы купеческой Глафиры Ильиничны Лалетиной… Жалоба. Имею честь донести до сведения Вашего высокоблагородия, что крестьянин Терентий Кузьмич Быков, состоящий дворником при означенном доме, на протяжении длительного времени вымогал у меня денежные суммы, угрожая в случае отказа донести полиции о якобы незаконно проживающей в доме девице…»

За окном послышался стук упавшего топора.

— Далее, — вещал я, — прилагаю к жалобе вещественное доказательство: собственноручную расписку дворника Быкова, в коей он признает факт знакомства с вышеуказанной девицей и обязуется за плату скрывать ее проживание. Свидетелем преступного сговора выступает господин Семенов, учитель словесности, лицо неподкупное и уважаемое в городе. Он слышал разговор и готов подтвердить всё под присягой. Вы подтверждаете, Тимофей Ильич?

— Подтверждаю! — рявкнул учитель, да так громко, что у меня даже перо дрогнуло. — Собственными ушами слышал, как он требовал серебром!

— Превосходно, — продолжил я, не понижая голоса. — Прилагаю также вексель на десять рублей, собственноручно взятый у госпожи Лалетиной в обмен на преступное молчание. Таким образом, улики налицо. Я ходатайствую о немедленном аресте Быкова Терентия, дабы пресечь его преступную деятельность и предотвратить возможное запугивание свидетелей…

В этот момент дверь с треском распахнулась. На пороге стоял Кузьмич — огромный, краснорожий, с прядью волос, прилипшей к потному лбу. Он тяжело дышал, в глазах ужас. Видно было, что он бежал со двора, даже не вытерев руки, на косяке остались влажные следы.

— Это что это такое вы тут затеваете⁈ — взревел Кузьмич, переводя дикий взгляд с Глафиры Никитичны на меня. — Это что ж это⁈ В суд меня собрались тащить⁈ Да я…

Я невозмутимо промокнул написанное и аккуратно сложил бумагу.

— Глафира Никитична, вы человек исключительной доброты, — сказал я холодным тоном. — На вашем месте я бы еще добавил, что опасаюсь физической расправы, прошу у суда защиты и охраны.

Тимофей Ильич откашлялся, как бы напоминая, что он здесь. Красное лицо дворника побелело. Губы задергались, взгляд из дикого стал затравленным, будто до него одним махом дошло, что «Сибирь» и «кандалы» — это реальность.

— Матушка! Глафира Никитична! — взревел он, бухаясь на колени прямо в дверях. — Не губите! Христом-Богом молю! Бес попутал! Вот он я, весь тут! Вексель ваш — вот он! Забирайте, порвите, хоть в печку! Расписку мою тоже порвите! Только не Сибирь, не каторга! У меня баба, детишки малые! Пожалейте!

Он выхватил из-за пазухи смятый вексель и, ползая на коленях, протягивал его хозяйке. Вид у него был до того жалкий, что даже строгий Тимофей Ильич отвернулся к окну, пряча улыбку.

Глафира Никитична взяла вексель, брезгливо, двумя пальцами, и посмотрела на меня.

— Аркадий Ильич, что скажете? Может, и впрямь простить его, аспида такого?

Я встал и придал лицу выражение суровой задумчивости. Прошелся туда-сюда, так что половицы скрипели на весь дом.

— Закон, Глафира Никитична, — произнёс я ледяным тоном, глядя не на нее, а на склоненную голову дворника, — беспощаден. Но вы в своем праве не давать хода жалобе. Это акт христианского милосердия, и никто вас за это не осудит. Однако, — я резко повернулся к Кузьмичу, — если вы желаете остаться на свободе и не кандалах, то извольте немедленно написать новую расписку, где вы отказываетесь от всех претензий и притязаний и клятвенно обещаете не только не препятствовать, но и способствовать прописке Анюты. Во-вторых, вы вернете все деньги, которые вы вымогали за последние месяцы. И впредь даже не посмотрите в сторону Анюты, а если хоть слово о ней услышу, та же жалоба отправится к прокурору в тот же час. Поняли ли вы меня?

— Понял, ваше благородие, все понял! — забормотал Кузьмич, кланяясь. — Все исполню! Деньги верну, до копеечки! Анюте — низкий поклон, пальцем не трону! И в участке скажу, что она хорошая, пусть прописывают!

— Вот и славно, — я сменил тон на почти отеческий. — А теперь встаньте. Нечего на полу валяться. Идите к себе, умойтесь. Завтра с утра явитесь к Глафире Никитичне с деньгами и при свидетелях напишете новую расписку. А эту, — я демонстративно поднял расписку двумя пальцами, — мы уничтожим как память о вашем бесчестье.

Кузьмич, пятясь и кланяясь, выбрался за дверь, чуть не сбив по пути ведро. Его шаги загрохотали по лестнице вниз.

В комнате повисла тишина, которую нарушил сдавленный смех Глафиры Никитичны. Она закрыла лицо передником и тряслась