Фантастика 2026-84 - Агатис Интегра

сегодня надо поспать хоть немного. Потому что завтра Восс будет сидеть в углу и смотреть. Жак делать вид, что работает. Клиенты будут приходить. И Дюбуа может войти в дверь в любую минуту.

Глава 8

Всю неделю я чувствовал себя так, словно меня накрыли стеклянным колпаком. Внешне всё было как обычно. Восс сидел в углу конторы, перебирал письма, пил кофе, смотрел в стену. Жак постепенно перестал вздрагивать, когда ловил на себе его пустой взгляд. В свободное время он читал какие-то книги. Один раз я мельком взглянул. «Произведения мастера Франсуа Вийона. Издание Клемента Маро 1533 года». Выходит, старина Жак действительно не так прост, как кажется. Клиенты приходили, отправляли письма, платили свои гульдены, уходили. Ничего интересного, ничего подозрительного. Восс записывал, кивал, молчал.

А у меня в голове всё это время крутился Дюбуа. Я ждал, что он вернётся. Каждый день, когда открывалась дверь, я поднимал голову и смотрел — не он ли? Но это были другие люди. Купцы, какие-то женщины с любовными письмами, один раз даже пастор с длинным посланием в Лейден. Дюбуа не появлялся.

Мадам Арманьяк выслушала мой весьма эмоциональный монолог и пообещала что-нибудь нарыть на этого Дюбуа через три дня. А жизнь шла дальше.

В пятницу я спустился в полуподвал на Принсенграхт. Ламберт встретил меня с обычной своей бесстрастной вежливостью, но я заметил — в уголках его глаз пряталось довольство. Такое выражение бывает у людей, которые сделали работу хорошо и знают это.

— Садитесь, местер де Монферра, — он указал на стул и развернул передо мной ведомость.

Цифры прыгнули в глаза.

— Три тысячи двести сорок гульденов. Это чистая прибыль, — сказал Ламберт. — За неделю.

Я молчал, пересчитывая столбцы. Восемнадцать контрактов в понедельник, двадцать один во вторник, дальше — по нарастающей. Дисконт пятнадцать процентов, комиссионные ван Луна и самого Ламберта, расходы на курьеров, охрану, бумагу, нотариусов. Всё сходилось. Чистая прибыль — три тысячи двести сорок.

— Харлем даёт больше всех, — продолжал Ламберт, водя пальцем по строкам. — Там сейчас ажиотаж. Один купец взял сразу четыре контракта, даже не торгуясь. Сказал, что к осени цены вырастут вдвое.

— Вырастут, — кивнул я. — А потом упадут.

Ламберт посмотрел на меня с лёгким любопытством.

— Когда?

— Я уже говорил, до конца следующего года.

Он кивнул, принимая ответ. Ламберт был из тех людей, которые не лезут в стратегию, если тактика работает. А тактика работала безупречно.

— Ван Лун хочет расширяться, — добавил он. — Говорит, можно взять ещё двух маклеров, перекрыть Гаагу и Делфт.

— Рано. Пока не будем светиться. Пусть работает с тем, что есть. Когда рынок пойдёт вверх, мы добавим. А пока нам не стоит распыляться.

Ламберт записал что-то в свою книгу. Мы поговорили ещё немного о деталях, о новых клиентах, о том, что надо бы заменить одного курьера, у которого наметились проблемы с выпивкой. Ламберт всё держал в голове, всё записывал, всё контролировал. Идеальный механизм.

Я вышел на улицу и пошёл к каналу. Солнце уже садилось, вода была тёмной, тяжёлой, но на душе было светло. Три тысячи двести сорок. За неделю.

Дома, в своей конторе на Кейзерсграхт, я сел за стол, разложил бумаги и начал считать. Три тысячи двести сорок. Половина — доля мадам Арманьяк. Это полторы тысячи, чуть больше. Надо передать ей сразу, без задержек, как договаривались. Остальное — моё. Тысяча шестьсот двадцать гульденов.

Из них три четверти — в надёжный амстердамский Виссельбанк. Немного жаль конечно, что ещё не придумали банковский процент. Впрочем, отсутствие инфляции того стоило. Я вывел цифру — тысяча двести пятнадцать. Чистые накопления, которые будут лежать и ждать своего часа. Когда пузырь лопнет, когда придётся бежать, когда понадобятся деньги, чтобы исчезнуть и начать всё заново в другом месте.

А остальное — четыреста пять гульденов — на жизнь. Я перечитал цифру. Четыреста пять гульденов в неделю на то, чтобы просто жить. В год это больше двадцати тысяч. Для Амстердама семнадцатого века — целое состояние. Можно снимать лучшие дома, одеваться у лучших портных, есть в лучших харчевнях, пить лучшее вино, купить карету. Можно даже не думать о том, сколько стоит кофе.

Я откинулся на спинку стула и смотрел на цифры. Они были красивые. Ровные, правильные, обещающие. Но в голове всё равно крутился этот чёртов подонок Дюбуа. Кем бы он ни был, он напомнил мне одну простую вещь. Деньги — это не главное. Главное — чтобы было кому и где их тратить.

Я сложил бумаги, убрал в ящик. Надо будет зайти к мадам Арманьяк, отдать её долю. И заодно узнать, что у неё появилось на этого Дюбуа.

Я посмотрел в окно. Где-то на этой же стороне канала, через сто шагов, горел тёплый свет в окнах Катарины. Она жила своей жизнью. Я знал, что если постучу в её дверь, она откроется.

Но сегодня я не пошёл к ней. В голове было слишком много мыслей. Слишком много цифр. Надо было переварить всё это в одиночестве и тишине. Я лёг на кровать, не раздеваясь, и закрыл глаза. Три тысячи. Половина Арманьяк. Четверть на жизнь. Остальное — в банк. Если так пойдёт дальше, через полгода у меня будет столько, что можно исчезнуть в любой день. Купить новое имя, новый город, новую жизнь. Но сначала надо понять, кто такой этот Дюбуа. И что ему на самом деле нужно.

За окном кричали чайки. Плыли баржи. Где-то в порту орали матросы. Обычный амстердамский вечер. Я уснул под этот шум. И мне ничего не снилось. Впервые за долгое время.

В воскресенье утром я проснулся с мыслью, которую раньше никогда не позволял себе думать.

Я могу себе это позволить. Не в смысле «могу купить», это я и так знал. Четыреста пять гульденов в неделю на личные расходы открывали передо мной двери любых лавок Амстердама. Я мог купить себе новый камзол, мог снять дом побольше, мог каждый день обедать в лучшей харчевне и не смотреть на цену. Но речь шла не обо мне.

Две недели назад, когда я в последний раз ходил с Катариной на рынок, она остановилась у лавки ювелира на Вармёстрат. Маленькая витрина, тёмное дерево, на чёрном бархате — серьги. Серебряные, с маленькими жемчужинами, каплевидные, очень простые и очень дорогие. Она смотрела на них ровно пять секунд. Потом отвернулась и пошла дальше.

Она ничего не сказала. Ни слова. Но я запомнил этот взгляд. Я запомнил, как она