Фантастика 2026-84 - Агатис Интегра

чуть наклонила голову, разглядывая их. Как провела пальцем по стеклу витрины, будто случайно. Как потом улыбнулась и сказала: «Пойдём, там дальше рыбу продают». И я пошёл за ней, как дурак, и думал о другом.

Две недели я не позволял себе вспоминать это. Потому что были другие заботы. Хагенхорн, Восс, Дюбуа, контракты, проценты, расклады. Было не до серег. Но сегодня утром, лёжа в своей постели и глядя в потолок, я вдруг понял — а почему, собственно, нет?

Я встал, оделся, вышел из дома. Солнце уже поднялось, туман рассеялся, канал блестел как зеркало. Я пошёл по набережной, потом свернул на Вармёстрат. Лавка была на месте. Маленькая, незаметная, с тёмной витриной. Я постоял перед ней, разглядывая серьги. Они лежали там же, на чёрном бархате, те же самые — серебряные, с жемчугом. Я смотрел на них и пытался вспомнить точно, как она на них смотрела. Пять секунд. Чуть склонённая голова. Палец по стеклу.

Я толкнул дверь. Внутри пахло воском, деревом и богатством. Тяжёлый, сладковатый запах дорогих вещей. За прилавком стоял старик в чёрном камзоле, в ермолке, с лупой на кожаном ремешке, свисающей на грудь. Он посмотрел на меня поверх очков, оценил одежду, осанку, выражение моего лица.

— Чем могу служить, местер?

Я показал на витрину.

— Серьги. С жемчугом. Которые в окне.

Старик кивнул, вышел из-за прилавка, открыл витрину сзади, достал бархатную подушечку с серьгами. Положил передо мной.

— Отличная работа, местер. Антверпенское серебро, жемчуг с острова Борнео. Ручная работа, очень тонкая. Таких во всём Амстердаме не больше трёх пар.

Я взял одну серьгу, покрутил в пальцах. Лёгкая, изящная. Жемчужина была не идеально круглая, чуть вытянутая, каплей. От этого она казалась живой.

— Сколько?

— Сто двадцать гульденов, местер. Это дешевле, чем они стоят на самом деле, но я давно их продаю, и хозяйка устала ждать.

Я усмехнулся. Хозяйка. Конечно. В каждой лавке есть своя история.

— Хозяйка устала ждать уже года два, я думаю.

Старик развёл руками.

— Местер понимает толк в торговле. Сто десять, и они ваши. Больше уступить не могу.

Я посмотрел на серьги. На жемчуг, на серебро, на тонкую работу. Представил, как они будут смотреться в ушах Катарины. Как она повернёт голову, и они качнутся, поймают свет.

— Беру, — сказал я.

Старик даже не удивился. Такие, как я, приходят и берут, когда решили. Он аккуратно завернул серьги в мягкую ткань, положил в деревянную шкатулку, обвязал бечёвкой. Я отсчитал восемьдесят гульденов — четыре золотых и остальные серебром. Он проверил каждый, кивнул.

— Для супруги? — спросил он, протягивая шкатулку.

— Да, — ответил я.

Он улыбнулся понимающе.

— Повезло ей с мужем.

Я вышел из лавки, зажав шкатулку под мышкой. На улице было солнечно, шумно, пахло рыбой и смолой. Обычный амстердамский день.

Я пошёл к Катарине. Дверь открыла служанка — та самая пожилая женщина в глухом чёрном капоре. Она посмотрела на меня, на шкатулку, снова на меня.

— Местер де Монферра, — сказала она без вопроса. — Мефру дома. Проходите.

Я прошёл в гостиную. Катарина сидела за столом, как всегда, с книгой. Увидев меня, она отложила её и улыбнулась.

— Бертран. Ты сегодня рано.

— Хотел тебя увидеть, — сказал я.

Я подошёл к столу, поставил шкатулку перед ней.

— Это тебе.

Она посмотрела на шкатулку, потом на меня.

— Что это?

— Открой.

Она развязала бечёвку, подняла крышку. Увидела ткань, развернула. Серьги лежали на белом полотне, лёгкие, изящные, с жемчугом, ловящим свет из окна. Она замерла. Я смотрел на её лицо. Оно не изменилось. Ни удивления, ни восторга, ни смущения. Она просто смотрела на серьги, и я не мог прочитать, что у неё в голове. Пять секунд. Десять.

— Ты запомнил, — сказала она наконец.

— Что?

— Я смотрела на них две недели назад. У ювелира. Ты запомнил.

Я пожал плечами.

— Ты смотрела, и это было красиво. Теперь просто примерь.

Она взяла серьги, вдела в уши. Повернула голову к окну.

— Красиво, — сказал я. И это было правдой.

Она встала, подошла ко мне, положила руки мне на плечи. Посмотрела в глаза.

— Ты дурак, — сказала она.

— Знаю. Зато богатый.

— Такие деньги. На что?

— На то, чтобы ты была красивой.

— Я и так красивая.

— Знаю. Но теперь ты знаешь, что я это знаю.

Она рассмеялась — тихо, тепло, по-домашнему. Обняла меня, уткнулась лицом в шею.

— Спасибо, — сказала она в воротник.

— На здоровье.

Мы стояли так посреди гостиной, и пахло воском, книгами и лавандой. За окном кричали чайки. Плыли баржи. Жизнь шла своим чередом.

— Кофе будешь? — спросила она, отстраняясь.

— Буду.

Она пошла на кухню, а я остался стоять, глядя на серьги, которые качнулись в такт её шагам.

Я просидел у Катарины до вечера. Мы пили кофе, ели хлеб с сыром, молчали, говорили, снова молчали. Серьги она так и не сняла — они покачивались, ловили свет свечей, делали её ещё красивее, чем обычно.

Когда я уходил, она поцеловала меня в дверях и сказала:

— Ты сегодня ночуешь у себя?

— Надо, — ответил я. — Завтра с утра дела.

Она кивнула, понимая. Я вернулся к себе, лёг, закрыл глаза. И впервые за долгое время уснул без мыслей о Дюбуа, Хагенхорне или Воссе. Я думал о ней. О том, как она повернула голову, и серьги качнулись.

Утром в понедельник я решил зайти сначала в контору на Принсенграхт. Ламберт поприветствовал меня и ознакомил с обстановкой. Всё как обычно. Я сел за стол, разложил бумаги, углубился в цифры. Где-то через час дверь распахнулась. Влетел ван Лун. Не вошёл — влетел. Очки на носу съехали, трость с набалдашником из слоновой кости болталась в руке как бейсбольная бита. Лицо у него было красное, глаза бешеные.

— Местер де Монферра! — выпалил он, даже не поздоровавшись. — Вы слышали?

Я поднял голову.

— Что именно?

— Ван дер Берг! Эта гнида распускает слухи по всему городу!

Я отложил перо. Ламберт с интересом уставился на ван Луна.

— Спокойно, — сказал я. — Садитесь и рассказывайте.

Ван Лун рухнул на стул, вытер лоб платком.

— Он ходит по тавернам, по бирже, по цветочным коллегиям. Говорит, что вы мошенник. Что вы работаете на испанских спекулянтов. Что ваши контракты — липа, что вы сбежите с деньгами при первой возможности.

Я усмехнулся.

— И кто ему верит?

— Пока только тупая необразованная деревенщина, — ван Лун перевёл дух. — Печати нотариусов это всё-таки печати. Но слухи — они как грязь. Прилипают. Сегодня утром двое клиентов отказались от сделок. Сказали, что не хотят связываться с «французским аферистом».

В