"Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 - Женя Юркина

пальто. К портрету женщины под черной вуалью добавилась пара новых деталей: вероятно, она приехала с юга и в прежние времена могла себе позволить дорогие вещи, а теперь была вынуждена донашивать их и опускаться до обмана, чтобы сэкономить монету. Южанка, богачка в прошлом, вероятно, знавшая о безлюдях больше, чем простой обыватель. Кто она? И что ей нужно?

Тодд продолжал кривить лицо. Он был так убедителен в своем скепсисе, что Дарт тоже начал сомневаться. Единственной, кто видел женщину под черной вуалью, была та странная лютина из Тереса, и он не мог верить ей на слово. В конце концов, она считала чучело живым и принимала красивые пуговицы за настоящие монеты. Возможно, он гонялся за фантазией, порожденной больным воображением.

Его мысли блуждали в лабиринте, где не было ни подсказки, ни выхода. Оставалось одно: продолжать идти по следам разрушителя хартрумов, тем более что все пути вели на юг.

На следующий день, отправляясь в Лим, Дарт твердо решил, что не будет представляться своим именем, и снял фамильный перстень. Если в обществе домографов господин Холфильд стал изгоем, он мог притвориться кем‑нибудь другим. Личностей у него хватит на все города.

Он никогда не бывал в Лиме, но по приезде не мог избавиться от ощущения, что знает город. Эти милые дома с черепичными крышами, просторные улицы с фонарями, увитыми плющом, торжественно-праздничные витрины и окна с цветочными горшками за стеклом.

Вскоре Дарт понял, почему все вокруг кажется знакомым. Флори не просто рассказывала ему о Лиме, но и сама была его воплощением. На каждом шагу он встречал напоминание о ней. Уличный художник, продающий картины; улыбчивая цветочница с охапкой веток, усыпанных мелкими ярко-желтыми, похожих на бусины, цветами – именно такие Флори вышила на воротнике своего платья. Витрина кондитерской лавки, где, подсвеченные огнями, стояли жестянки с фиалками в сахаре, ее любимым местным лакомством. Однажды он чудом отыскал его в Пьер-э-Метале, но Флори, попробовав лепесток, с печалью признала, что это совсем не похоже на настоящие фиалки из Лима. «Невкусно?» – спросил он. «Просто другое», – чтобы уважить его старания, ответила она. «Дай-ка попробовать». Флори протянула ему баночку, но вместо этого он прильнул к ее губам и собрал крупинки сахара, оставшиеся на них.

И вот теперь, погруженный в воспоминания, он застыл перед стеклом, глядя на эти лиловые жестянки с виньетками. Задержавшись у витрины, он привлек внимание торговца. Дарт увидел его сквозь собственное отражение, будто сухонький старик в нарукавниках сидел внутри него, а лампы просвечивали тело насквозь. Торговец улыбнулся ему и помахал, приглашая войти.

На двери приветливо звякнули колокольчики, и облако сладкого аромата окутало Дарта, едва он оказался внутри.

– Любите засахаренные цветы, господин? – поинтересовался торговец, заглядывая в глаза. – Розы, фиалки, листья лимонника?

Безделушник тут же купился на яркие конфеты и разнообразие сладостей, которые так и просились в карман. Он был бы рад унести с собой всю лавку, но силы воли и благоразумия остальных личностей хватило, чтобы ограничиться фиалками.

– Отличный выбор, – подбодрил его торговец, вынырнув из-под прилавка с лиловой жестянкой.

– Я не для себя, – растерянно пробормотал Дарт, доставая кошелек.

– Дайте-ка угадаю. Для возлюбленной?

Он кивнул.

– Тогда нужно перевязать лентой, – спохватился торговец. – Как зовут даму вашего сердца?

От такого представления Дарт почему‑то смутился, как мальчишка.

– Флориана.

– Чудесно. Тогда, пожалуй, зеленый?

Было это совпадением или острым чутьем, но торговец безошибочно выбрал нужный цвет, словно знал Флори. Возможно, потому Дарт и решил заговорить о ней.

– Вы могли слышать о ней. Флориана Гордер, дочь местного архитектора.

– Да-да, помню его семью. Городок у нас небольшой, все мы одними тропами ходим. Его супруга держала ателье тут, неподалеку. Жаль, что судьба обошлась с ними так. – Торговец чикнул ножницами, отрезав ленту, и продолжил: – Чудны́е они были, эти Гордер. Семейство из сахарного домика. Так их называли за глаза, подшучивая по-доброму.

Он говорил о них с неизменной улыбкой, елейным голосом, но приторность его ужимок не могла заглушить неприятное послевкусие слов.

– Почему? – недоумевая, спросил Дарт.

– Образцовая семья, пример для подражания. Милейшие люди. Всегда вежливы, красивы и выглядят как праздничные пряники. А вы знаете, в чем тонкость кондитерского ремесла? – Торговец бросил на него вопрошающий взгляд и тут же ответил сам: – В том, чтобы не перестараться с дозой сахара. Его должно быть в меру, иначе получится слишком приторно. Такое многим не по вкусу.

– Если бы я смотрел на людей, как на сладости, то вы были бы лакричной улиткой. – Положив монету на прилавок, он подхватил жестяную банку и поспешил уйти, оставив торговца в неведении, что считает лакричные конфеты лживыми и гадкими. Они притворялись сладостями, а сами на вкус были хуже сиропа от кашля.

Слова торговца его разозлили, и Дарт пожалел, что заговорил с ним о Флори. Виноватым остался безделушник, за что его оттеснили в глубь сознания, уступив бразды правления циркачу, которому не терпелось воплотить задуманный план. Больше не теряя времени на праздные шатания, Дарт отправился в домографную контору.

Вместо господина Холфильда на аудиенцию к местному управленцу прибыл газетчик из «Хроник Пьер-э-Металя», готовящий материал о домографах. Он вооружился убедительной историей, блокнотом, карандашом и напористостью – всем, без чего не обходился ни один репортер. А любой из них воображал себя важной персоной: искателем правды, пытливым исследователем или поборником справедливости.

Образ дотошного газетчика из провинции помог ему добиться расположения местного домографа – болтливого и немного нервного господина, который с раздражающей частотой подкручивал свои залихватские усы. Он не упустил шанса предстать в лучшем свете, а потому речь его свелась к перечислению заслуг и званий, раскрытию амбициозных планов, а также истории создания единственной в своем роде системы Удержателей, контролировавших популяцию безлюдей. Главное, что Дарт вынес из разговора, – домограф управлялся с безлюдями сам, приглядывая за немногочисленными подопечными, как заботливый хозяин. Вот чей образ когда‑то вдохновил Флори, вот кто виноват в том, что долгие годы она пребывала в неведении, как устроена жизнь безлюдей в других городах. И Дарта ждало такое же разрушение иллюзий, когда он вдруг осознал, что допустил ошибку, пытаясь обвинить во всем бунтующих лютенов. В Лиме их попросту не было, а пострадавший безлюдь был. Выудить информацию о нем, не вызвав подозрений, оказалось не так просто, но Дарт смог добиться ответа.

История безлюдя началась во времена первой эпидемии, когда островная лихорадка охватила все южное побережье. Лечебницы были переполнены, и тогда врачеватель превратил свой дом в приют для больных. Место прозвали Домом исцеления: в его стенах спасли много жизней, а