На золотом крыльце 5 - Евгений Адгурович Капба

и ага! — крутанул ус поручик. — Мы только и делаем, что за тобой подчищаем, скука смертная! В общем, давай, юнкер, не жадничай: как будет мордобой намечаться, ты уж нас тоже в дело пусти. Думали, с зоотериками схлестнемся, ан нет — ты свой «Сидеть!» так выдал, что у нас аккумуляторы в броневиках сели! А-ха-ха! Шучу, шучу, но коленки подогнулись, да-а-а…

Рикович подошел к нам, стряхивая с пальто налипшие снежинки:

— Будет вам драйв и адреналин, — пригрозил он. — Затошнит! У нас фильтрационные мероприятия, придется журналистов аккредитовывать для освещения заседания Народного Собора под председательством триумвиров. И обслуживающему персоналу допуски давать. Узнаю сейчас, куда нас Постельный приказ определит, и какое дерьмо мы будем разгребать…

— И что, бывает прям плохо? — поинтересовался Константин Голицын.

И. о. главы Сыскного приказа ему начальником не был — разное подчинение, и задачи разные. Рикович меня учил, опричники — страховали. Но, с другой стороны — Иван Иванович в неформальной табели о рангах из-за своей должности мог считаться кем-то вроде генерала армии земских войск, то есть — явно старше по званию, чем поручик, пусть и опричный. Потому в их отношении сквозила некая двойственность, что не мешало при этом нормально общаться для решения деловых вопросов.

— О, да, — вздохнул Шеф. — И жук, и жаба на эту аккредитацию приходят, и ни разу еще не было, чтобы все прошло без эксцессов. Так что стволы и военная магия лишними не будут. Вы ведь тоже официально на усиление Слободского гарнизона прибыли?

— Есте-э-сственно, — Голицын сделал неопределенный жест рукой.

Повернувшись ко мне, Иван Иванович изобразил ироничное выражение лица и проговорил:

— Пойдем, зарегистрируемся, Стажер… Сейчас тут тесно станет от Рюриковичей, для таких мероприятий обычно дергают даже тех, кто не на службе, но вполне лоялен. Разберут все приличные места для проживания и работы. Они ж это… Великие Князья! А мы ведь с тобой, если подходить с точки зрения формального местничества, просто два хрена с куста: один — ублюдок-Рикович, второй — безродный Титов! Гляди, как сейчас на нас каждый рыжий-разноглазый сквозь зубы смотреть станет и разговаривать сверху вниз!

Переглянувшись, мы заржали как два стоялых коня, и пофиг, что между нами — лет двадцать разницы. Смешно же! Шеф протянул мне жетон сыскного приказа — и ободряюще кивнул:

— Давай, цепляй на пальто. Мы сами на этих родовитых цыкать станем!

Жетоны были красивые: у Риковича бляха отливала золотом, у меня — серебром. Эмблема Сыскного приказа: щит, меч и восьмиконечный крест, и лента с названием ведомства дополнялась в моем случае надписью «СТАЖЕР», а в случае Риковича — его именем и фамилией. Обычной пометки с буквами «З. Я» — земской ярыжка, или, например, «С. Я.» — если сыскарь работал в сервитуте — нам не полагалось, поскольку проходили мы как следователи по особым поручениям и находились в подчинении непосредственно главы Сыскного приказа, то есть — по сути, сами у себя. Очень удобно!

Я зацепил значок за карман и решил носить его с гордостью. А фигли там?

«Наша служба и опасна, и трудна!» — вырвалось откуда-то из подсознания, и я отмахнулся от этой мысли. Опять — Королев, зараза!

Вокзал располагался вне кольца крепостных стен, окружавших Александровскую Слободу — довольно скромный, двухэтажный, в том самом «кремлевском» стиле, с кокошниками и маковками, и никто нас отдельно не встречал: как я понял, не хотели создавать ажиотажа. Рикович был фигурой хоть и знаковой, но не очень публичной, никак не вписываясь в представления широкой публики о главе одного из самых могущественных ведомств Государства Российского. Я вроде как осенью побыл некоторое время локальной знаменитостью, после ингрийских мостов и бодания с Медным Всадником. Но, как и всякая сетевая сенсация — это быстро забылось везде, кроме Ингрии.

Опричники за нашими спинами тоже никакими выдающимися внешними качествами для Государевой Резиденции не обладали: служивые воины и маги в опричной зимней форме, с большими сумками — таких сюда в эти дни съезжались сотни, если не тысячи, поэтому мы спокойно обошли вокзал и по заснеженной аллее, с обеих сторон которой шевелили мохнатыми ветвями голубые ели, двинули к воротам крепости.

У ворот наблюдалось столпотоврение. Суетились журналисты, жужжали дроны над их головами, земские операторы со своими громоздкими камерами пытались установить аппаратуру… На фоне мемориала Неизвестным Воинам прославленный военачальник и великий пиромант — князь Вяземский, отец нашего Афони — давал интервью и, судя по его застывшему взгляду, в данный момент он кого-то цитировал:

— Родина наша — колыбель героев, огненный горн, где плавятся простые души, становясь крепкими, как алмаз и сталь! — рубил слова воин-маг, делая резкие жесты рукой. — Мы прошли через тяжелейшие испытания, мы победили в войне с извечным врагом, смешали с грязью злобу кровопийц и тиранов, разорвали на куски их огромные армии, стерли в пыль их замки! Вместе были мы, не глядя на происхождение, сословия и ранги, и земский воин поднимал упавший опричный штандарт, и эльфийский доброволец вставал на замену клановому магу, чтобы закрыть брешь в общем строю! И видеть сейчас, как раскалывается наше единство, как верные сыны своей Родины и беззаветно преданные Государю слуги теперь ходят, аки львы рыкающие, мечтая пожрать друг друга — больно! Больно и горько глядеть на это, ибо нет для России опасности большей, чем раскол и разъединение! К единству! К единству я призываю всех истинных патриотов и верных детей богохранимого нашего отечества…

— Он «димин», — бросил Рикович негромко, когда мы проходили мимо. — С ног и до головы. Его призывы к единству вызваны простой уверенностью, что Дмитрий станет следующим Государем как старший сын и фактический главнокомандующий. Он уверен — Василий не конкурент старшему брату, а слова Федора Ивановича о том, что у него есть совершеннолетний сын — пока только слова. Для людей типа Вяземского все предельно ясно: есть ар-р-р-рмия, есть Р-р-р-родина и есть Дмитр-р-р-рий! Кто не согласен — тот сволочь и пр-р-р-редатель, р-р-р-астрелять!

Шеф тяжко вздохнул, не выразив своего отношения к такой позиции великого полководца ничем, кроме этого нарочито-раскатистого «р». Кого-кого, но Риковича заподозрить в неуважении к вооруженным силам или в отсутствии патриотизма было просто невозможно, и поэтому я отнес его очевидно скептическое отношение не к солдатам, а к солдафонам, и не к патриотам — но к ястребам и вообще всем, кто работает топорно и видит мир без полутонов.

«К людям надо помягше! -