На золотом крыльце 5 - Евгений Адгурович Капба

— Начинаем, Шеф?

Зрачки у него расширились, дыхание выровнялось, я почти не чувствовал сердцебиения. Он моргнул, обозначая готовность. Я закрыл глаза — и увидел его дверь. Самая обычная, металлическая, некрашеная, с белой табличкой «Личный архив И. И. Риковича».

Шеф стоял рядом со мной — фиг знает где, вне пространства и времени.

— Пошли, посмотрим, — решительно заявил он и, сделав несколько шагов вперед, взялся за ручку и отворил дверь — широко, настежь!

Я увидел покосившиеся ряды этажерок с папками — точь-в-точь такими же, как лежала у меня в рюкзаке — и с коробками, как в фильмах про полицейских, где улики хранят. И чертову кучу бумаг, которые летали в воздухе, валялись на полу, шурша у нас под ногами. А еще — здесь не работала почти половина ламп, люминесцентные светильники мигали и дребезжали. И воздух был спертый.

— Шеф, нужно прибраться, — развел руками я. — Вы ж себя загнали с таким ритмом жизни. Вон, этажерки скоро рухнут…

— И лампы надо бы поменять… А как? — почесал затылок Рикович.

— Это ваши Чертоги Разума! Тут точно есть все, что вам нужно! Где у вас лампы? — решительно спросил я.

— Наверное, на верхней полке! — он встал на цыпочки и с большим удивлением нашарил рукой несколько неоновых светильников. — Так это, и стремянка должна быть?

— И стремянка — тоже! — улыбнулся я.

— И что, прям будет результат? — он выглядел слегка растерянно.

— Вот и посмотрите, — пожал плечами я. — Давайте, вы стремянку поищите, а я пока этажерки подровняю.

И взялся за серебряные нити, которые отозвались радостным мелодичным звоном.

Глава 13

Самый страшный зверь

Мы прибирались у Риковича часа два, не меньше. И, кажется, ПХД у него в мозгах мы провели очень, очень вовремя. Все эти этажерки держались на трех вещах, без которых рухнули бы к чертовой матери. Первой скрепой было огромное черное полотнище с белой дланью, которое одним углом оказалось привязано к крюку в стене, а вторым — к опоре стеллажа. Между стеллажами оказалась растянута старинная хоругвь, как в церкви, но без изображения святых. Красная, с двуглавым орлом и надписью, стилизованной под старославянский шрифт: «МЫ РУССКИЕ, СЪ НАМИ БОГЪ». А к другой стене вся эта конструкция крепилась э-э-э-э… Верхним из нижних предметов женского гардероба — цвета фуксии, изящного фасона. Второго, наверное, размера.

Три кита, на которых держалась психика Шефа — Орда, патриотизм и Франсуаза, в каком угодно порядке — сияли в эфире золотом ярко и самозабвенно, не оставляя никакого сомнения в их важности и приоритетности!

По итогу мы всё поровняли, рассортировали по ранжиру, всякую бумажную суету и переживания убрали в самые дальние углы, главные и определяющие темы — поставили на видные места. Раскопали из-под бумажных завалов приличный письменный стол, нашли кожаное кресло, повесили ордынское знамя и хоругвь на стену. Деталь женского гардероба Иван Иванович спрятал в ящик стола, а из самого ящика достал фотографию — селфи, где он и Франсуаза позируют в обнимку на фоне какой-то фотозоны с овощами и фруктами, оба — очень красивые и счастливые.

А еще мы проветрили, смели сор, сделали влажную уборку и остались вполне довольны результатом.

Наверное, всем, кто ходил снаружи по вагону, казалось, что парень и мужчина просто спят в креслах в довольно странных позах. Но мы не спали, мы тяжело работали. И, вынырнув, жутко захотели даже не есть — жрать! И потому отправились в местный поездной буфет, который по-современному назывался мобильным баром.

— Душа моя, — сказал Рикович миловидной женщине за стойкой. — Дай нам, пожалуйста, очень много мяса и очень сладкий чай. Положи мне в стакан, солнце, пять ложек сахару!

И высыпал на стол горсть денег крупного номинала. Почему он решил рассчитаться звонкой монетой — не знаю, может, чтобы не светить банковский счет в поезде? Тем не менее, на проводницу-бармена это произвело неизгладимое впечатление, и она тут же сделала книксен и принялась воплощать в жизнь сказочный принцип «все что есть в печи, все на стол мечи». Вот она и стала метать, при этом приговаривая в тон Шефу:

— А вот отбивные говяжьи, соколики мои! Помидоры фаршированные диво, как хороши! Канапе с карбонадом и моцареллой тоже очень рекомендую, мои дорогие…

И чай подала такой, как надо: крепчайший, с лимоном, Риковичу — сладкий, мне — без сахара. От души посидели, в общем, последний час пути до Александровской Слободы у нас прошел просто отлично. В основном помалкивали, ели и в окно смотрели, на белые просторы нашей Необъятной. Шеф — весь в своих мыслях, иногда без причины улыбался, хлопал себя по ляжкам и приговаривал радостно:

— Ну, ты подумай!

Или:

— Нет, а насколько проще-то, м?

А то и вовсе:

— Ты волшебник, Стажер!

И несколько более серьезным и задумчивым тоном:

— Это ведь пугающие и манящие перспективы, а? Страшный ты человек, Стажер!

Я-то понимал, что у нашего брата-менталиста такое — обычное дело. Внутренний монолог и даже диалог с самим собой — это не обязательно шизофрения, это еще и признак интеллектуально развитой личности, вообще-то. Главное вожжи не отпускать!

* * *

Когда в Александровской Слободе следом за нами вышла чуть ли не половина поезда, и оказалось, что добрая дюжина пассажиров из этой половины представлена усатыми рожами опричников во главе с Голицыным, я даже и не удивился. Привыкаю потихоньку к их ненавязчивому вниманию.

Я решил не отказывать себе в удовольствии подойти к бравому поручику и поздороваться за руку и с ним, и с Оболенским, и с другими бойцами с форпоста Бельдягино. Все-таки — не чужие люди!

— Я так понимаю, что с Лягушкой уже спелись, поручик? И держать опричников в форпостах больше не нужно? — спросил я.

— Так точно, у нас там теперь сплошная лепота и благорастворение воздухов! — оскалился офицер. — Тишь да гладь, да Божья благодать. Егерская служба теперь за Черной Угрой присматривает. А мы — за тобой, юнкер. На постоя-а-а-анной основе. Можно сказать — отпуск. Катайся следом, кофе пей да бди! Это не болотную жижу месить двадцать четыре на семь! Хотя, конечно, по раскачкам и инцидентам мы уже даже скучаем. Драйв, понимаешь? Адреналин!

— Ага, — кивнул я.

— Вот тебе