На заставе "Рубиновая" - Артём Март

И тогда она сделала нечто совершенно неожиданное. Резко, отрывисто, она поднесла руку к голове и отдала мне честь. Это был жесткий, деревянный жест, полный отчаяния и желания немедленно восстановить субординацию между нами.

Потом она кивнула Наташе, развернулась и зашагала прочь. Она не бежала, но шла так быстро, так прямо, будто отступала с поля боя в организованном строю.

Я проводил ее взглядом, потом обернулся к Наташе. Она стояла, сжимая ручку своей сумки так, что костяшки пальцев побелели.

— … Привет, — сказала она. Голос был тонким, как ледышка. — Ты такой… При параде.

Я сделал шаг к ней, преодолевая расстояние, которое вдруг стало казаться огромным. Взял ее руки в свои. Они были холодными.

— Наташ, — сказал я и постарался вложить в голос все то теплое, что было начисто вытравлено из него за все месяцы службы. — Ты зря переживаешь. И зря думаешь лишнее.

Она молчала, глядя куда-то мне на китель, на уровень пуговиц.

— Для меня важна лишь ты, — добавил я тише.

Она покачала головой, не поднимая глаз.

— Я не… Я не ревную, просто…

— Знаю, — перебил я. И заставил себя улыбнуться. Старой, знакомой ей улыбкой. — Помнишь, тогда, в парке, перед моим отбытием за речку. Ты сказала, что ревнуешь меня даже к голубям, потому что я на них смотрю дольше, чем на тебя.

Она наконец подняла на меня глаза. В них было удивление. У уголков губ появились едва заметные морщинки, которые бывали у нее, когда она на меня обижалась.

— Так вот, — продолжил я, глядя прямо ей в глаза, стараясь дотянуться взглядом до той самой Наташи. Наташи из моей прошлой жизни, — с тех пор я смотрю только на тебя.

Я снова улыбнулся. Добавил:

— А на голубей только через плечо.

Мгновение она смотрела на меня серьезно, изучающе. Потом уголки ее губ дрогнули. Потом еще раз, но уже сильнее. И наконец, она прыснула. Сдавленно, неохотно улыбнулась.

— Дурак… — выдохнула она, и я почувствовал, как ее пальцы наконец разжались. — Ну ладно. Покажешь мне город? В Алма-Ате я не бывала.

Я улыбнулся ей в ответ. Взял ее сумку-саквояжик. Почувствовал, как ее теплая, хрупкая ручка легла в мою вторую, свободную ладонь.

Мы пошли, и ее плечо снова, как и должно было быть, легонько касалось моего.

— А кто была та девушка? Ты так и не рассказал, — проговорила Наташа несколько смущенно.

— Обязательно расскажу, Наташ, — ответил я, щурясь от теплого весеннего солнца. — Это длинная история. Очень длинная. Но тебе понравится.

— Думаешь? — хитровато глянула на меня Наташа.

— Конечно, — излишне убежденно, даже несколько театрально ответил я. — Но придется опустить некоторые, самые страшные моменты.

— Дурачок… — разулыбалась Наташа.

Мы вышли на площадь, залитую колючим апрельским солнцем. Наташа шла рядом, сжимая мою руку. Ее пальцы были теплыми, чуть влажными. Она щурилась, глядя на толпу, на машины, на синеву неба. Я чувствовал, как напряжение от встречи с Лидой понемногу уходит из ее плеч, растворяется в этом предпраздничном шуме и суете.

— Значит, ты будешь здесь до конца праздников? — спросил я.

— Угу. Поживу в общежитии мединститута. У подружки. А ты уезжаешь уже завтра?

— Ночью, — ответил я с улыбкой. — До завтрашнего вечера я весь в твоем распоряжении.

— Куда пойдем сначала? — спросила она, когда мы немного помолчали, прохаживаясь по бровке площади. — Может, в парк? Или…

Она не договорила.

Сбоку, разрезая гул площади, прозвучал голос. Радостный, громкий, поставленный. А еще — знакомый.

— Селихов! Александр! Ты?

Я обернулся.

— Ну надо же, какая встреча!

К нам, приветственно размахивая газетой, шел майор Искандаров.

Глава 16

— Селихов! Александр! Ты?

Голос разрезал шум площади, как лезвие — плотную ткань. Он был радостным, громким, поставленным. И до боли знакомым.

Я обернулся. И на мгновение мир сузился до одной точки.

Искандаров стоял в трёх шагах от нас, застыв на полудвижении, так будто только что вышел из толпы. В одной руке он держал свернутую в трубочку газету, другой уже тянулся для рукопожатия. И улыбался. Улыбался широко, по-человечески. По-настоящему добродушно.

— Ну надо же, какая встреча! — сказал Рустам Булатович Искандаров, майор КГБ СССР.

Мой мозг сработал на опережение, просканировав его за долю секунды. Он выглядел… другим. Не тем изможденным стариком-скелетом в грязной форме, которого мы с Наливкиным и Масловым вытащили из подвала-каземата полуразрушенного Каравансарая, когда играли в смертельные догонялки с Чохатлором и душманами.

Тогда его лицо было серым, как пепел, а в глазах стояла пустота человека, пережившего слишком много. Сейчас он был загорелым, даже румяным. Волосы, коротко стриженные, с проседью на висках, аккуратно зачесаны. Но главное — осанка. Прямая, собранная, без тени какой-либо сломленности.

Он был в штатском. Носил хороший, добротный костюм песочного, почти бежевого цвета из легкой шерсти. Костюм был не кричащий, но и не дешевкой. Такие носят ответственные работники среднего звена.

На груди майора красовалась белая рубашка, галстука не было. Верхнюю пуговицу Искандаров расстегнул, расслабив воротник. На ногах он носил темно-коричневые туфли «венгерки» на мягкой подошве.

И перчатки. Тонкие, кожаные, светлые перчатки. В такую жару.

— Рустам Булатович, — голос мой прозвучал ровно, я сделал шаг навстречу, автоматически принимая протянутую руку. — Вот не ожидал. Здравствуйте.

Его рукопожатие было крепким, уверенным. Но сквозь тонкую кожу перчатки я почувствовал необычную структуру его ладони — что-то жёсткое, стянутое.

— Да я сам не ожидал, — засмеялся он, отпуская мою руку и тут же переводя взгляд на Наташу. Его глаза, серые, невыразительные, как пуговицы, смягчились, в них появилось искреннее любопытство. — Просто прогуливался, вспоминал молодость… И вдруг — ты! Да еще не один!

— Наташа, моя невеста, — представил я, чувствуя, как она слегка прижимается ко мне. Наташа, это майор Искандаров, Рустам Булатович. Нам приходилось встречаться… за речкой.

«Встречаться за речкой». Самое безопасное и самое лживое определение из всех возможных, что я мог подобрать. Но для меня это было в порядке вещей, ведь я знал Наташу слишком хорошо. Исповедовайся я ей обо всём, что мне пришлось пережить в Афганистане, Наташа бы просто сошла с ума от переживаний.

Она всегда была такой, даже в зрелом, почти преклонном возрасте оставалась эмоциональной, словно девочка. Особенно если дело касалось плохих новостей. Особенно если новости эти касались её близких. Или меня.

Да. Я понимал — она имеет право знать о том, что приходилось переживать её мужу на службе. Но не меньше права она имела на душевное спокойствие, которое я всегда пытался обеспечить моей супруге. Время для правды придет. Всегда