На заставе "Рубиновая" - Артём Март

— Нет. А что? Он тоже здесь? В городе?

— Да так… знаю, что он тоже здесь бывает время от времени. Хотя, может быть, и в Москве. А может — сам знаешь где, — Искандаров махнул рукой, но взгляд его стал проницательным и острым, словно шило.

Эти слова были брошены им так, будто бы он проверял меня. Закинул удочку и ждал, какова будет ответная реакция.

— Не слыхал, — буркнул я, чувствуя, как Наташа снова берет меня под руку.

— Жаль, — Искандаров вздохнул, и в этом вздохе была неподдельная, странная усталость. Не физическая. Душевная. — Хороший офицер. Прямой. Знаешь, ведь после того раза мы с ним стали хорошими друзьями. Даже… — он не договорил, посмотрел на свои руки в перчатках, сжал и разжал кулаки. И в этот момент манжета правой перчатки слегка сползла.

Я увидел его кожу. Не здоровую. Бледную, розовато-синюшную, стянутую, как пергамент. И поперёк тыльной стороны запястья — плотный, багровый рубец. След от верёвки. Или от раскаленного металла. Память о плене, которую он носил с собой.

Он заметил мой взгляд. Резким, почти нервным движением поправил перчатку, закрыв шрам. Наши глаза встретились. В его — на мгновение мелькнуло что-то вроде стыда. Или предупреждения. Он знал, что я увидел. И знал, что я понял.

— Ну, друзья мои, — вдруг сказал он громко, снова включая свой «светский» голос, и посмотрел на часы. Не на дорогие швейцарские, которые могли быть у оперативника, а на простые, советские «Славу» с потускневшим циферблатом. — Заболтался я с вами. Меня ждут в обкоме, нужно пару справок по моим курсантам согласовать. Праздники, понимаешь, всё горит.

Он повернулся к Наташе, взял её руку и, к её явному смущению, слегка склонился, почти по-дворянски коснувшись её пальцев губами.

— Было бесконечно приятно, Наталья. Береги этого парня. Он… — майор запнулся, подбирая слова, и в его голосе вдруг прорвалась какая-то настоящая, не наигранная искренность. — Он того стоит.

Потом он повернулся ко мне. Протянул руку. Я пожал её.

— Счастливо, Саша. Служи как служил. — И его пальцы, сквозь кожу перчатки, сжали мою ладонь. Не сильно. Но казалось, сильнее, чем нужно. В этом рукопожатии было всё: и благодарность, и предупреждение, и какая-то непрошенная, мучительная вина. И этот жест сказал мне больше, чем все остальные.

— Взаимно, Рустам Булатович, — выдавил я.

Он кивнул, развернулся и пошел. Не быстро, не медленно. Просто растворился в толпе, идущей от вокзала. Спина ровная, шаг уверенный. Серый человек в песочном костюме исчез, будто бы его и не было.

Я стоял, чувствуя, как холод от того рукопожатия застывает у меня в костях, несмотря на палящее солнце.

— Какой странный человек, — тихо сказала Наташа, глядя ему вслед. — И… грустный какой-то. И перчатки в такую жару… Аллергия, говорил?

— Да, — автоматически ответил я. — Аллергия.

Мир вокруг снова обрел звуки и краски. Крики продавцов, рёв двигателей, смех. И музыка. Но для меня он теперь был другим. За каждой улыбкой, за каждым красным флажком, казалось, скрывалась какая-то холодная и расчетливая тень.

— Саш, а что за история с «Аистами»? — спросила Наташа, и в её голосе снова зазвучал лёгкий, но настойчивый упрёк. — Ты никогда…

— Потом, — перебил я её, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Обещаю, всё расскажу. Но потом. А сейчас… Мороженого хочешь?

Её лицо просветлело.

— Очень!

— Тогда пошли, — я взял её под руку и повел к уличному холодильнику с синим зонтиком, где уже выстроилась очередь из пионеров и солдат, а миловидная, пухленькая тетя-продавец заботливо доставала и передавала страждущим новое «Эскимо» на палочке или пломбир в вафельном стаканчике.

Пока Наташа, встав на цыпочки, выбирала между «пломбиром в вафле» и «Эскимо», я отошел на шаг, под предлогом — посмотреть расписание на стенде.

Образ Искандарова всё еще стоял перед глазами: перчатки. Шрам. Бегающие глаза. Слишком подробная легенда. Сжатие ладони.

Это была не случайная встреча.

Я сунул руку в карман парадного кителя. Там, рядом с удостоверением и пропуском, лежал тот самый, помятый уголок тетрадного листа. Я достал его. Бумага была теплой от моего собственного тела.

Я развернул записку.

На ней красовался кривоватый, явно написанный нервной рукой, но всё ещё четкий почерк Лиды. Ничего лишнего. Только фамилия и инициалы. И, возможно, единственная в её жизни искренняя попытка что-то исправить.

ИСКАНДАРОВ Р. Б.

Я поднял глаза от бумаги и посмотрел туда, где совсем недавно растворился этот серый и невзрачный человек в песочном костюме. Такой знакомый и незнакомый одновременно.

Толпа бурлила, смеялась, жила. Искандарова уже не было видно.

Но он был здесь. Где-то рядом. И он уже не друг. Он — задание. Он — «Зеркало». Он — моя новая война, которая началась здесь, под ярким апрельским солнцем, под безмятежным свистом дроздов в ветвях большого каштана.

— Саш! — окликнула меня Наташа. Она стояла у холодильника с мороженым, держа в каждой руке по стаканчику, и смотрела на меня с беспокойством. — Ты чего? Иди скорее, а то растает!

Я сунул записку обратно в карман, глубоко вдохнул пахнущий пыльцой и сладкой ватой воздух. И пошел к ней, заставляя уголки губ превратиться в спокойную улыбку.

— Иду, — сказал я. И это слово прозвучало как клятва. Клятва защитить этот хрупкий мир с мороженым, с Наташиными смеющимися глазами, от всех теней, что сгущались на горизонте. Даже если одну из них, из этих теней, отбрасывал человек, которому я когда-то спас жизнь.

Глава 17

Кузов гудел и скрипел, когда «Шишига» наезжала на очередную кочку. Где-то под днищем громко хрустел щебень. Колёса то и дело проваливались в колеи, вымытые весенней распутицей, и тогда всех нас подбрасывало на сиденьях-скамьях, сталкивая плечо о плечо.

Внутри затянутого брезентовым пологом кузова было душно. Снаружи сюда попадала пыль. Пахло соляркой, потом и горьковатым табачным дымом.

Я сидел, прислонившись к горячему борту, и лениво посматривал на молодых — первого года службы солдат, направленных сюда, в Афганистан, для дальнейшего прохождения срочной службы.

Двое молодых парней, сидевших рядом со мной, нервно переговаривались. Монотонно храпел здоровенный сержант-срочник, развалившись на лавке напротив меня.

Один боец курил сигарету за сигаретой, почти не мигающим взглядом уставившись на сопровождавший нас БТР, ехавший позади.

Всюду царила атмосфера армии. Атмосфера близкой войны, по сравнению с которой всё то, что происходило со мной в училище и на мирных, каких-то штатских улицах Алма-Аты, показалось далёким, полузабытым сном.

Рука сама потянулась к нагрудному карману кителя.