На заставе "Рубиновая" - Артём Март

Чеботарев осекся. Потом обернулся, убедился, что рядом никого нет. Немного помедлил, доставая и закуривая сигарету. А потом заговорил быстро, сдавленно:

— Конфликт у них был. Серьёзный. Пожидаев устроил тут склад по всем правилам. Чуть ли не каждую гильзу считал. А Горохов и его волчары… Они с вылазок трофеи тащили. Оружие, прицелы, медикаменты. Всё что с тел снимут. Что-то сдавали, что-то… оставляли. Для себя. Для дела. Пожидаеву это было как кость в горле. Увидел у одного из гороховских, у парня по кличке «Сухарь», лучшего снайпера заставы, прицел. Снайперский импортный. Требует сдать. Тот — ни в какую. Мол, добыча, она для работы нужна.

Я молчал, давая ему выговориться.

— И твой предшественник, — Чеботарев снова сглотнул, и в его голосе появилась горечь, — он не ко мне пошёл. Не стал разбираться тут, на месте. Он взял и написал рапорт прямиком в Особый отдел. О хищении военного имущества.

— И нагрянула проверка, — кивнул я.

— Ну… — старлей усмехнулся криво. — Приехали. Забрали «Сухаря». Парень был тихий, глазастый. Лучший стрелок у Горохова, всё-таки. Его глаза и уши в горах. Его… там, в отделе, раскололи. Он на себя и на других стучать начал. По мелочи, но хватило. Суд. Тюрьма. Доказали три эпизода, по двум гороховским парням. Оба пошли по этапу.

Он замолчал, и в тишине я услышал, как у него слегка хрустнули пальцы, сжатые в кулак.

— После этого Горохов и Пожидаев жили как паук и скорпион в одной банке, — продолжил он. — Горохов его на дух не переносил. Прапорщик их боялся, но и пакостил, как мог: пайки им последние выписывал, заявки «терял». А я… — он снова отвернулся, — а я сделал вид, что не замечаю. Потому что без Горохова и его ребят мы тут, на этом клочке, за месяц загнёмся. Остальные-то что? Большая часть личного состава — новички. Слоны с в-о-о-о-т такими хоботами. По колено. А парни, кто чуть-чуть обстрелялся, второго года. Те… — Чеботарев вздохнул, — те гибнут быстро. Им в самое пекло приходится идти. А Горохов и его парни… Они — костяк. Они те, кто ходили, мать его, в огонь и живыми возвращались. Они знают эти горы как свои пять пальцев. Они держат периметр.

В его словах была голая, циничная правда. Правда командира, который выбрал меньшее зло и теперь тонет в нём по уши.

— А результаты расследования? — спросил я. — После смерти Пожидаева.

— Конечно. Приезжали, — кивнул Чеботарев как-то нехотя.

— И что? — я сделал паузу, давая вопросу многозначительно повиснуть в воздухе. — Неужели те, кто вёл дело, не увидели очевидного? У Горохова был мотив. Сильнейший. Месть за своих людей. Где гарантия, что Пожидаев просто сорвался? Где в этот момент вообще находились люди Горохова и он сам?

Чеботарев резко повернулся ко мне. Его лицо стало напряжённым, в глазах вспыхнуло что-то странное — не злость, а почти животный страх, смешанный с усталостью. Он открыл рот, и я уже ждал ответа — оправдания, лжи, упрёка в мою сторону.

Внезапно низко висящий на невысоком столбе колокол заговорил. Из него вырвался хриплый голос дежурного:

— «Начальник заставы, срочно на КП! Связь со штабом группы, немедленный приём!»

Звук был таким резким в тишине, что старлей даже вздрогнул. Потом Чеботарев замер на секунду, и я увидел, как по его лицу прямо-таки расползается облегчение. Да такое детское и слабо скрываемое, словно его только что вызвали к доске, а потом прозвенел звонок.

Чеботарев уставился на колокол. Потом посмотрел на меня. Взгляд его снова стал пустым и каменным.

— Вопрос закрыт. Не обсуждается. Займись своими делами, товарищ прапорщик.

И он развернулся и зашагал к КП быстрой, почти бегущей походкой, оставив меня одного в рыжей пыли под палящим солнцем.

Вечером в столовой стояла та же духота, что и снаружи, только сгущённая запахом переваренной перловки и тушёного жира. Воздух был влажным и тяжёлым. Я стоял в проёме, давая глазам привыкнуть к тусклому, неприятному свету керосиновых ламп. Очередь ждущих своего нехитрого ужина бойцов двигалась лениво и сонно.

Котлом заправлял тот самый Караулов, что спрашивал меня о заставе. Видимо, вызвался кухарить. Он стоял на раздаче, бледный, как полотно. Руки у него дрожали, когда он черпал густую кашу. А рядом с ним, как тень, стоял здоровенный детина из отделения Горохова — тот, кого я приметил утром.

Детина сегодня дежурил по кухне, и, насколько я теперь знал, здоровяк был пулемётчиком. Парни из отделения Горохова звали его «Громилой». Такое прозвище подходило ему идеально: квадратная башка, руки как две толстые дубовые ветки. Казалось, он наблюдал за раздачей почти совсем не моргая. Взгляд его маленьких, заплывших глазок медленно полз по строю так, будто он был не бойцом-пограничником, а мясником на скотобойне, наблюдавшим за стадом овец.

К раздаче подошёл щуплый салага, только с поста. Лицо серое от усталости, под глазами синяки. Боец протянул котелок.

Караулов автоматически зачерпнул каши. Но тут «Громила» негромко хмыкнул. Повар замер. Детина медленно взял у него поварёшку, швырнул в котелок салаги половину порции, а остальное ляпнул обратно в котёл с таким видом, будто сделал уставшему вусмерть бойцу одолжение.

— На, получай.

Салага замер, смотря то на свой полупустой котелок, то на «Громилу».

— Серёг, я сегодня двенадцать часов был в наряде… можно, как положено? — голос у парня был тонким, каким-то дрожащим.

«Громила» усмехнулся. Усмешка у него была широкой и пустой.

— Положено? — он сказал это громко, на всю столовую. Несколько бойцов, уже сидевших за самодельными низкими столами, повернулись. — А по-моему, так и положено. Кто-то на периметре отсиживается, а кто-то по горам с «духами» в догонялки играет. Кому нагрузка — тому и паёк. Не нравится — иди офицерам жалуйся. Посмотрим, чего они тебе скажут.

При этом он, почему-то, посмотрел прямо на меня. Взгляд его стал каким-то вызывающим. В глазах недобро горели нехорошие огоньки.

В столовой наступила тишина, прерываемая только бульканьем котла. Все ждали. Я почувствовал на себе несколько солдатских взглядов.

Я украдкой, чтобы никто не заметил, вздохнул. Потом выпрямился и пошёл не к «Громиле», а к Караулову. Шёл медленно. Услышал, как за спиной зашептались бойцы. Повар, увидев меня, побледнел ещё больше.

— Повар, — сказал я ровно, останавливаясь перед раздачей. — По какой норме идёт раздача?

Караулов проглотил комок в горле. Его глаза метнулись к «Громиле», будто ища защиты.

— П-полная поварёшка, товарищ прапорщик… — прошептал он.

— Значит, недоложили. Исправить.

Караулов застыл в настоящем параличе. Его рука с поварёшкой дрожала.

«Громила» перестал улыбаться. Он выпрямился во весь свой рост, нависая над столом,