Дурак. Книга 1 - Tony Sart

Между тем крик, то и дело взлетающий над округой, уже так наполнился болью и отчаянием, что молодец не выдержал. Потоптался, в нерешительной тревоге поозирался и, выхватив меч, кинулся в дебри. Туда, откуда по его разумению доносились вопли.

Дядька проводил парня усталым взглядом и буркнул:

— Зарекалась ворона говно не клевать.

После вздохнул, перекинул копье на плечо и двинулся следом.

Картина, открывшаяся вывалившемуся из зарослей Отромунду была самая жуткая. Среди мрачного бурелома, который взялся невесть откуда в этом чудном солнечном лесу и смотрелся здесь как пятно смолы на рукаве князя, происходило побоище.

Точнее оно, судя по всему, подходило к концу, потому как силы сражающихся выглядели неравными.

С одной стороны были остатки телеги, разваленной в мелкую щепу несколькими ударами, да самого хрупкого вида девица с рыжими, как спелая тыква, волосами. Именно она и издавала истошные вопли, забившись в узкую земляную щель меж развороченных корней, и неуклюже махала ножиком.

За другую сторону же выступал самого жуткого вида то ли пень, то ли коряга, развороченная в разные стороны так, что напоминала гигантского мизгиря. И одного взгляда на эту тварь хватило, чтобы понять весь ужас несчастной девицы. Корча, сплошь покрытая черной корой, больше похожей на чешую, медленно ворочалась. Она силилась достать то одной, то другой корявой веткой-лапой свою жертву, схватить, обвить, сломать и уволочь к себе в дупло. Да и походила эта дырка позади (на спине?) чудища больше на раззявленную пасть, что была обрамлена острыми кривыми сучьями-зубами. Иногда казалось, что стенки провала движутся, жадно жамкая, требуя жертву.

Среди сочной зелени и пения птиц, которым никакие беды были нипочем, эта картина смотрелась еще более дико и страшно.

Пока юноша, выхватив ржавый меч, внезапно решил задаться вопросом, а куда делась лошадь (в самом деле, не сама же девчушка впряглась в телегу), чудище весьма преуспело в своем черном деле. Махнув одной веткой, чтобы отвлечь внимание, оно запустило по земле один из корней-побегов. Древесный кнут юркнул в укрытие, мигом обвил ногу девицы и с силой рванул, разом вытащив ту наружу.

Над поляной вновь разнесся такой душераздирающий визг, что Отромунд встрепенулся и, выбросив из головы лишние раздумья, прыгнул вперед. Мало ли, что он там говорил про спасение красавиц, если человек в беде.

И началась сеча!

Ах, если бы это видел какой-нибудь проезжий гусляр или сказитель-странник. Как бы мог он воспеть сие сражение, как бы сложил в дивные строки ратный подвиг молодого сына купца, во всех подробностях расписав его! Поведал бы и про отвратность лесного пущевика, чудища лютого, дикого, которого даже бывалые ратники обходили стороной. И про отвагу славного юноши, что не убоялся выйти раз-на-раз супротив могучего ворога. И красу неземную девицы ясной, словно солнышко, с волосами цвета молодой рябины, станом лебяжьим… А что болтается она вверх ногами, словно кукла, да верещит, что твой порось, а по личику грязь со слезами размазаны так, что больше на кикимору походит? Ну так, други мои, в том и великое искусство сказителя — подметить то, что надо, а что не надо, не подмечать. Аль кто из вас может припомнить повести, как князь три дня животом после сморчков скорбен был?

То-то же!

Увы, но не шастают по Туга Чащобам гусляры. В отличие от девок. Шагу ступить нельзя!

А тем временем битва была уже в самом разгаре. Отер ловко уворачивался от хлещущих со всех сторон веток и корней, рубил наотмашь, от всего сердца. Дядька, забравшись с тылу, без устали тыкал копьем в ствол коряги, что, однако, не давало никакой пользы. Злобная тварь даже и не думала отпускать свою добычу, медленно несла ее за ногу над головой молодца прямиком к страшно чавкающему дуплу. Другие же конечности пущевика тем временем отгоняли воинственную помеху.

Хоть Отромунд и отсек несколько веток, что свалились к его ногам и тут же обратились в труху, но он все не мог добраться до того самого корня.

Один кувырок, второй, взмах меча, и очередная палка отлетает в сторону, но этого мало, чудовищно мало. Совсем уже отчаявшись и понимая, что начинает выбиваться из сил (коряга задала сражению очень бойкий темп), Отер вдруг в чехарде извивающихся сучьев, почти у самого основания чудовищного пня, что уходило прямо в землю, приметил блеск. И юноша поначалу решил, что почудилось, что пот, скатившись с брови, заискрил на реснице, но вот снова. Теперь он явно видел это!

Там, в глубине коры, под надежной защитой зыркало по сторонам белое буркало. Глаз!

Лихая мысль пронеслась в голове юноши быстрее молнии, и он, в очередной раз махнув наугад мечом, выхватил из-за пояса топорик и швырнул, целясь прямиком в зловещее око.

Честно сказать, лишь спустя миг после броска юноша успел вспомнить, что он не ахти какой был метатель, и вероятность того, что орудие его удачно сумеет преодолеть все эти мечущиеся из стороны в сторону заросли, была невероятно мала, и что…

Он попал.

Сквозь непрекращающийся уже визг девицы и треск коры он явственно услышал влажный хруст врезающегося в плоть железа. И вот тогда юноша понял, что рыжая краса верещала еще очень тихо, потому как парня буквально отбросило прочь от страшного ора, похожего на скрежет раздираемой древесины вперемешку с грохотом камнепада. В судороге пущевик стал размахивать ветвями наугад, хлеща воздух, землю. По всему его черному телу проходили волны крупной дрожи, а чудовищная пасть-дупло широко распахнулось, словно в крике. Корни его разжались, и девица с почти заглушенным теперь визгом, улетела в ближайшие заросли можжевельника.

Отброшенный волной Отер прокатился по траве добрых двадцать локтей, и лишь березонька, родная русская березонька остановила его, ласково приложив по затылку. В голове зашумело, а во рту появился противный соленый привкус.

Мотая головой и пытаясь прийти в себя, молодец поднялся и осторожно пошел обратно к месту битвы. Меч, который в этот раз юноша умудрился не выронить и нигде не оставить, он держал отведенным для удара.

Пущевик уже почти не двигался, мрачной махиной застыл среди бурелома. Только теперь юноша с запоздалым ужасом разглядел, что в лесной нечисти было никак не меньше двух саженей, а длинные ветви, что валялись по земле дохлыми гадюками и того больше.

— Дядька, живой? — крикнул Отромунд. Он безуспешно пытался выровнять дыхание и утирал льющийся по лбу пот.

Его спутник, который показался из-под еще подергивающегося громадного корня, лишь махнул рукой.

— Это