Дурак. Книга 1 - Tony Sart

Свои селения Лембои обычно обустраивают в больших буреломах, заваленных паденкой оврагах или же непролазных кустарниках. Строительству не обучены, но подглядывают у людей кое-что, делают из листвы и веток нехитрые одежды, а порой и мастерят из деревяшек какое-то подобие оружия.

Норов.

Как и многие дикие народцы или нечисть на Руси, Лембои не могут быть приписаны исключительно к злонравным существам. Не раз приходили они на помощь людям, коль была на то воля Лешего. А уж спасти какого-нибудь беднягу от Ырки, дабы досадить злобной полевой нежити, то каждый считает своим долгом. Да и Леший за такое теплом одарит.

Вняти.

Лембоями становятся дети, потерявшиеся в лесу или же намеренно похищенные Лешим. Он растит их, воспитывает, а они служат ему верой и правдой, беспрекословно выполняя поручения. Интересной отличительной чертой Лембоев от типичных представителей нечисти является то, что они по сути остаются живыми людьми. И, как любому человеку, им требуется еда, вода и сон. Но при этом обладают они и сверхъестественными способностями — Лембои очень ловки, быстры и практически незаметны. Трудно тягаться с ними в лесных чащах.

Ведающие говорят, что странная, фанатичная верность Лешему у Лембоев неспроста. Не вывести её ни силой, ни увещеваниями. Безгранично предан дикий народец своему владыке. А все потому, что каждому похищенному ребенку Леший дарует березовый Росток из своей бороды, и та веточка служит маленькому Лембою охранным знаком. Ни хищник не позарится, ни коряга под ноги не кинется, каждый куст расступится — чувствует лес частичку Хозяина.

Борение.

Лембои достаточно могущественны: неуловимы, задержать их или помешать проникнуть туда, куда они хотят, практически невозможно. Но, раз Лембои продолжают оставаться живыми существами, то их можно одолеть.

4. Сказ про дивных волшбарей-оборотней, что Берендеями зовутся (часть 1)

— И как это у него получилось?

В голосе, который, казалось, шел ниоткуда, промелькнули искорки удивления. Нет, не искорки, так, намек, эхо, будто проказник Аука созорничал, расплескал отголоски по неведомым далям. В остальном же, за исключением той мимолетной слабины, говоривший был холоден, даже бесстрастен. Лед, не голос. А, может, скрывалось за этим что-то потаенное. Хрустнет, пойдет трещинами белая твердь… Что ждет под ней? Черная глубина?

Вопрос надолго повис в воздухе. Так надолго, что можно было и позабыть о том, как внезапно пришел ответ.

— Ты знаешь, Сыч, что крепки запоры, так крепки, что ни одно чаровство, ни одна сила не расколет их, однако… — говоривший, также невидимый обладатель мягкого, текучего голоса, полной противоположности первому, замялся ненадолго. Будто подбирал слова. — Однако, тебе не хуже меня известно, что судьба не знает преград.

И оба надолго замолчали.

А вокруг чудной, словно вытканной умелыми рукодельницами, поляны, где только что беседовали двое, пел лес. Сочная зелень трав трепетала под легким, теплым дуновением ветра. Листья берез, шумные от волнения, суетливые, хороводили, перешептывались, больше всего напоминая людскую толчею в торговые дни. Резало глаза глубокое небо, такое синее, что казалось бездонным. Чистое, не тронутое и дымкой облаков. По полосатым, словно спины котов, стволам носились в играх белки, гонялись друг за дружкой, часто стрекоча на каком-то своем языке, а в кустах то и дело копошилась какая-то живность. Но все звуки, весь трепет и шелест забивало неимоверное многоголосье птичьего щебета, что на разные лады переливалось, плескалось бурей над всей округой.

И странно было даже не то, что над всеми краями Руси Сказочной, от ледяных берегов Хладного Океяна и до рыжего разнотравья Ржавой Степи, давно вступила в свои права сестрица-осень, вот-вот готовясь передать посох власти холодной зиме. И не то, что не было вокруг ни крохи изьяна — ни гнилушки, ни жухлого листочка, ни лишайника, и все будто и впрямь сошло с покрывала чудо-рукодельниц. Дивно было то, что колесо светила на небосклоне не сдвинулось за это время ни на толику.

Вечный день.

И лето. Вечное лето.

— А может всего лишь огреха? — наконец пробормотал ледяной голос, но теперь в нем чувствовалось сомнение, и было ясно, что говоривший и сам себе не верит. Но все же он продолжил: — Сам знаешь, Вран, всякое бывает. Даже стена не всегда огораживает нас от случайных пришлых.

— Слушаю я тебя, братец, и диву даюсь, — усмехнулся второй невидимый собеседник. — Уж кто-кто, а ты-то должен ведать, что не случается случайностей. На том вся наша сила и построена! Мы и есть оплот уклада, твердыня закономерности, и пока вокруг бесчинствует сумятица, пока снаружи властвует… Она…

На миг тот, кого назвали Враном, замолк, смешался, но почти сразу взял себя в руки (или что там у него было) и продолжил:

— Она… Да. Мы за стенами нашего царства храним порядок. Ничего не бывает случайно, Сыч, потому как, если сюда проникнет неразбериха, то… — В голосе говорившего исчезли мягкие оттенки, он возвысился, наполнился внутренней силой, далекими раскатами грома, но тут же, словно миновавшая буря, стих и продолжил неспешно, плавно. — Хоть раз за все века припомни, Сыч, чтобы попавший сюда оказался вдруг просто камушком в сапоге?

— Что ты предлагаешь? — вместо ответа спросил Сыч, чуть помедлив.

— Поглядим, — усмехнулся Вран. В голосе его чувствовалось довольство. — И впрямь, братец, ты всегда успеешь превратить беднягу в медведя, но лучше уж прощупать судьбу. К тому же, это просто весело.

И обладатель мягкого голоса не удержался, залился неожиданно звонким смехом, да так, что на миг перекрыл гомон птиц.

Сыч, не нашелся что ответить и лишь что-то невнятно проворчал.

По поляне скакало вечное солнце. Плескалось в благоухании лесных цветов

Радовалось.

* * *

— Говорю тебе, дядька, это морок!

Отромунд шел по широкой тропинке, гладкой и вытоптанной, словно пролегала она не посреди глубокого леса, а вела от родного крыльца до колодца. Ни корешка торчащего, ни камушка скользкого. Не тропинка, а путь-дорога к хоромам князя, разве что не хватает какого служки с помелом.

С досады юноша хотел было сплюнуть, но в последний момент передумал, поостерегся. И впрямь, они и так уж всю чащу на уши поставили, дел натворили, не хватало еще и духов прогневить. Плюнешь на тропку, осерчает попутник, броди потом три дня и три ночи кругами. Хотя, если так покумекать, то чем нынче их положение лучше?

Идут вот. Бредут.

— Морок как есть! — прошипел Отер позже, так и не дождавшись ответа от дядьки. — Девица эта и