Алхимик должен умереть! Том 1 - Валерий Юрич

Дежурный фитиль в коридоре едва тлел. Приютская сеть дремала, выступая по углам сонными сгустками эфира. Оберег в общей комнате перестал поглощать страх и перешел на фоновый режим, питаясь общим полем. Самое безопасное время.

Я на цыпочках прокрался по длинному узкому коридору. И с огромным облегчением услышал из каморки Семена громкий раскатистый храп. Значит путь пока чист, и можно особо ничего не опасаться.

Через минуту я уже был в своем закутке за дровяным сараем. Даже несмотря на белую ночь, здесь было довольно темно. Но это мне нисколько не мешало — я уже знал здесь каждую выбоину, каждый выступ. Тихий колокол ждал на своем месте — там, где я его и спрятал.

Я сел, держа сферу в ладонях. Медные дуги казались ледяными.

— Слушай меня и подчиняйся, — твердо шепнул я ему, хотя понимал, что слышит он далеко не звук моего голоса. Но слова, произнесенные вслух, могли помочь. Слова настраивали на нужный лад и ритм.

Я вспомнил все, что хотел вложить в артефакт: мутное чувство безысходности, с которым я проснулся в этом теле, резкий запах помойки, тяжесть от взгляда настоятеля, тошноту от мысли, что ты здесь никому не нужен. И отдельной, густой каплей — растянутое, почти физическое желание уйти, вылезти, сбежать хоть в грязь, хоть в Неву, только бы не оставаться здесь.

Я позволил этим воспоминаниям подняться во мне, но не дал им превозмочь мою волю. Вместо этого аккуратно, как когда‑то настраивал голосовые модули для ораторских площадок, я стал нарезать их на ритмы: медленная волна тоски, чуть более быстрая — легкая тошнота, третья — спокойное, но твердое желание развернуться и уйти.

Каждому ритму — своя частота. Каждой частоте — своя дорожка в моей фрактальной сфере.

Я коснулся внутренним намерением своего источника, подключившегося в этот момент к паразитному витку сети в канцелярии. Открыл канал чуть шире, чем обычно. По рукам прошел легкий озноб — узел отозвался, неохотно отдавая энергию.

— Спокойно, — прошептал я. — Я возьму совсем чуть-чуть.

Стабилизировав слабый поток, я начал осторожно заливать его в медный каркас сферы. Не прямой струей, а разворачивая вдоль дуг, скручивая в петли. Фитиль и щепка загудели на эфирном уровне, как натянутые струны. Мои волосы, вплетенные в узлы, стали антеннами, проводниками моего состояния.

Сфера в руках становилась тяжелой. Не физически — эфирно. Как будто я держал не пустую конструкцию, а маленький, капризный мирок настроений. Внутри все «звучало» разными частотами, но через фрактальную решетку эти частоты складывались в одну, сложную интерференционную волну.

— Ну все, поехали, — напряженно произнес я и замкнул контур.

Это был не щелчок, как с угольной батарейкой, и не удар, как от конденсатора. Скорее, легкий, едва заметный толчок внутрь сферы. Фитиль, щепка и волосы на эфирном уровне сцепились, как три шестеренки, и поле, которое я питал до этого своими руками, постепенно начало оживать и функционировать само по себе.

Тихий колокол не загудел, не вспыхнул. Визуально это была по‑прежнему кривоватая медная сфера с черными прожилками внутри. Но эфир вокруг мгновенно сделался вязким, как если бы в воздух подмешали холодную патоку.

Первыми отозвались мои собственные связи с артефактом. Меня чуть повело: на секунду внутри шевельнулась знакомая пустота — то самое чувство, когда понимаешь, что тебе в этом мире ничего хорошего больше не светит. Живот отреагировал легким спазмом, будто я съел испорченную кашу с плесенью.

Я немедленно поставил барьер, своеобразный фильтр, отсеивающий губительные вибрации. Мысленно отделил свой контур управления от общего поля, как ставят перегородку в трубе. Тут же излучение сферы преобразилось в простой ненавязчивый фон — я его чувствовал, мог усиливать и ослаблять, но не тонул в нем. Для всех же остальных в радиусе пятнадцати метров действие артефакта будет восприниматься, как ощущение «плохого места».

— Так, — выдохнул я. — Посмотрим, как ты держишься без подпорок.

Я осторожно отрезал поток эфира от себя. Сфера на миг словно провалилась, но затем, ухватившись за фитиль и щепку, выровнялась. Теперь она питалась не от моего прямого подключения, а от того, что и так плавало в приютском поле: застоявшийся страх, привычное уныние, ночные кошмары. Тихий колокол сделал из этого кашу, переварил и превратил в топливо.

Радиус действия я чувствовал всем своим нутром. На расстоянии вытянутой руки поле было плотным, как в тумане. Чуть дальше — мягче, но все еще относительно ощутимым. Примерно через десять метров его действие слабело, а через пятнадцать и вовсе сходило на нет.

Я осторожно опустил сферу на землю, а сам сделал пару шагов к выходу — и, намеренно не устанавливая фильтр, остановился. Сразу стало понятно, как это будет работать на чужаках.

Ничего резкого. Просто за пару вдохов мир стал чуть бледнее, звуки — глуше. В голове начали вспыхивать навязчивые мысли: «Зачем я вообще сюда полез? Тут же ничего интересного. Только сырость и вонь. Пойду‑ка я отсюда…» Желудок слегка сжался в тихий, предупреждающий комок. Не до рвоты, но достаточно, чтобы понять, что мне здесь не место.

Я усмехнулся. Работает. И чем дольше тут стоять, тем сильнее будет давить. Я‑то могу подправить свое состояние, выровнять фон. Остальные — нет.

Теперь оставалось самое главное: перенести артефакт на новое место. Оставлять его здесь, за дровяным сараем, я не собирался. Этот закуток был уже слишком сильно засвечен. Здесь, кроме моей команды успела побывать Фрося, а также Кирпич со своей командой. Для «приемной» — это идеальное место, но не для моей лаборатории. Не для сердца моей будущей маленькой империи.

А Тихий колокол должен охранять именно Сердце.

Так что артефакт я решил отнести туда, где ему и место. Туда, где недавно мы с Мышью вылезали за пределы приюта. В заросший крапивой угол за амбаром.

Я сунул Тихий колокол за пазуху и выбрался из закутка.

Двор в ночи казался шире. Вокруг ни души, только где‑то в траве тихо стрекотал кузнечик. Я двинулся к дальней стороне двора, стараясь держаться в тени. Ночных сторожей в приюте не было. Да и зачем нужен сторож, когда есть обереги и страх перед настоятелем.

Старый амбар маячил черным силуэтом у самой стены. Днем он был просто уродливым, полузаброшенным сараем, а ночью напоминал рухнувший корабль, наполовину вросший в землю. Между его глухой стеной и деревом приютской ограды пролегал заросший зеленой полосой проход.

Летом его почти не видно: крапива,