Фармазон - Дмитрий Шимохин

Хрустнув затекшей шеей, я шагнул в сторону лежанки. Пора спать.

Утро началось с пробирающего холодка. Снизу, сквозь щелястые половицы чердака, уже пробивался утробный, вибрирующий гул.

Я откинул колючее одеяло. Тело рефлекторно поежилось от стылого воздуха.

— Подъем, — скомандовал я, натягивая сапоги.

Стая зашевелилась. Васян со стоном выгнул могучую спину, хрустя позвонками. Кот зябко растер плечи.

— Слушай задачу. — Я обвел взглядом помятые со сна лица парней. — Сегодня готовим почву для коммерсантов из нашего списка. Кот, Спица, Упырь. Вам предстоит найти места для глухих закладок. Под каждого барыгу — свой персональный тайник.

Кот пригладил торчащие вихры и понимающе прищурился.

— Ищите дворы-колодцы, ниши под мостами, заброшенные дровяные сараи, — чеканил я инструкции, застегивая куртку. — Главное условие: место должно быть абсолютно слепым. Никаких прострелов из чужих окон. Чтобы легавые не смогли сесть в засаду и срисовать того, кто придет забирать конверт с деньгами. Выбирайте точки так, чтобы всегда оставался путь отхода через проходные дворы.

Я перевел тяжелый взгляд на лопоухого разведчика.

— Спица. Как только подберете тайники — садишься за типографию. Достаешь литеры и штампуешь послания. И в конце каждого письма жирным шрифтом выводишь: «Тридцать рублей ежемесячно за тишину — смешная плата. Особенно по сравнению с колоссальными убытками от пожара. Спросите мадам Амалию». Пусть у них поджилки затрясутся от одной мысли о красном петухе.

Убедившись, что приказ усвоен, я кивнул на люк.

— Идем жрать, и за работу.

Спуск на первый этаж обернулся ударом по барабанным перепонкам.

Директор захлопнул приют. Дети, привыкшие батрачить, внезапно оказались заперты в четырех стенах. Эта дикая, нерастраченная энергия сейчас била через край.

Мы заглянули в столовую, откуда и шел гомон.

В центре этого первобытного хаоса метался Владимир Феофилактович. Директор выглядел как полководец, проигрывающий генеральное сражение. Очки съехали на кончик носа, жидкие волосы растрепались.

— Тишина! А ну, прекратить гомон! — срывая голос, кричал он, тщетно пытаясь перекрыть гвалт. — Поели — марш в учебные классы! Живо!

Его никто не слушал. Студент Костя пытался помочь, ухватив за плечо какого-то здорового лба из сапожной мастерской, но тот лишь лениво отмахнулся, едва не сбив с химика очки. Система трещала по швам.

Здесь поснедаем, решил я и двинулся вперед, а мои за мной.

Мы невозмутимо вклинились в орущую толпу. Шли плотной группой, и приютские инстинктивно расступались, чувствуя силу. Никто не рискнул толкнуть Васяна или задеть плечом хмурого Упыря. Взяв порции, мы заняли угловой стол. Ели молча, методично работая челюстями и наблюдая за бурлящим зоопарком со стороны. Вмешиваться в педагогический процесс я не собирался.

Быстро опустошив миску, поднялся. Впереди ждала Александро-Невская лавра.

Я вернулся на чердак. Достал из угла кусок жесткой ветоши и с остервенением прошелся по носкам ботинок, сбивая налипшую пыль. Глянец на обуви — первый признак статуса.

— Я соблался, Сеня, — раздался снизу сиплый шепот.

Яська уже переминался с ноги на ногу. Шкет натянул огромную шапку по самые брови, напоминая нахохлившегося воробья.

Я мотнул головой в сторону люка черного входа. Спустившись по лестнице в проулок, мы оказались на улице.

Студеный утренний мороз тут же вцепился в щеки.

Лавра встретила нас густым, низким гулом колокола.

Я поправил воротник. Яська был в своей стихии, запетлял между телегами и группами богомолок, безошибочно читая невидимые знаки монастырского двора.

— Вон он, Сеня… Пахомысь! — Шкет ткнул пальцем в сторону хозяйственных построек.

Пахомыч выглядел монументально. В засаленном, подбитом ветром подряснике он возвышался над горой свежеколотой березы. Грозно рычал на мужиков-извозчиков, сверяя что-то в замусоленной ведомости. В его руках даже гусиное перо казалось инструментом принуждения.

Я подошел спокойно, выждав, пока он закончит орать на возницу. Сложил руки в вежливом поклоне — не в пояс, а так, как кланяются уважаемые приказчики или молодые купцы.

— Доброго здоровья, отец Пахомыч. Помните ли грешных?

Он обернулся, отирая пот с лба заскорузлой ладонью. Взгляд его, привыкший видеть либо нищету, либо сытое безразличие, недоверчиво сузился. Он оглядел мое пальто, чистые ботинки и замер на лице.

— Ишь ты… Яська и старшой его. — Пахомыч размашисто перекрестился, но бумаги из рук не выпустил. — Никак в люди выбились, окаянные? Гляжу, сукно на тебе не из дешевых. Неужто на паперти так подавать стали или опять в блудняк влезли?

— Времена меняются, Пахомыч. — Я жестом отослал Яську к поленницам. — Мы к вам с благодарностью. Помним, как через калитку вывели, когда за нами по пятам шли. Не забыли.

Монах хмыкнул, привалившись плечом к штабелю дров. Он не был простаком — такие при хозяйстве огромного монастыря не выживают. Он ждал правды.

— Выжить хотим, Пахомыч. По-настоящему. — Я заговорил тихо, но веско. — Приют сиротский наш князя Шаховского на краю стоит. Управляющий сбежал, деньги все уволок. Остались мы, сотня ртов, да стены обшарпанные. Нам заступничество нужно. Духовная опека. Чтобы добрые люди, кто за сирот горой, слово свое за нас замолвили. Слышал я, есть у вас такие.

Пахомыч нахмурился, его рука невольно сжала ведомость. Тема социального дна была ему понятнее, чем многим чиновникам.

— Мы сами за дело взялись, — продолжал я, чувствуя, как монах начинает слушать. — Девчонки шьют, парни ремесло осваивают. Сами себя кормим. Но есть господа… Один генерал Зарубин. Ему плевать на детей, ему нужно, чтобы все по уставу, а если нет — на улицу. Помоги советом, Пахомыч. К кому идти? Как под крыло встать, чтобы не мешали, прикрываясь законом?

Он долго молчал, глядя на проходящую мимо группу монахов. В его взгляде читалась сложная борьба.

— Ишь, замахнулся… — пробормотал он. — Найдутся такие у нас заступники, что могут помочь и многим укорот дать. Тот же Орнатский — он, почитай, святой, но строгий. Он за просвещение, за то, чтобы человек делом веру доказывал. Или Михайловский, тот с пьянством борется. Если они увидят, что вы не попрошайки, а дело делаете…

Он вдруг подался вперед, обдав меня запахом ладана и чеснока.

— Ты вот что сделай. Начни ремесло справлять. Чтобы не на словах, а на деле было видно, что при деле и грязь не разводите. Церковь таких любит. Я словечко замолвлю кому надо, прощупаю почву у эконома. Скажу — есть, мол, отроки, за правду стоят, детей берегут. А ты… — он вдруг смягчился, — ты заглядывай к нам.