Фармазон - Дмитрий Шимохин

— Уна матина ми соно альцато… О белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао…

Кот поравнялся со мной.

— Сень, это ты о чем? — Он с любопытством скосил глаза. — Молитва, что ли, басурманская?

Я осекся. Память подкинула фрагменты из прошлой жизни.

— Песня. От одного итальянца услышал. Про защитников родного края. Когда враги на их землю пришли, они встали, чтобы драться.

Спица шмыгнул носом, пряча обожженную щеку за поднятый воротник куртки. Кот понимающе хмыкнул.

— Подходяще.

Звякнул дверной колокольчик. Мы ввалились в бакалейную лавку. В лицо пахнуло жаром от натопленной печи. На полках высились сахарные головы, бочонки с соленьями и пузатые мешки с крупой. Румяный приказчик в чистом фартуке лениво протирал столешницу тряпкой.

— Внучка Паланто, — с ходу ударил я вопросом. — Мари. Заходила?

Приказчик пожал плечами.

— Заходила. Взяла муки, крупы, каравай. Расплатилась и ушла. С час назад или поболее уже.

Я оперся ладонями о прилавок, подавшись вперед.

— Вспоминай детали. Улица пустая стояла? Кто мимо шел?

Мужик насупился, смерив нас пренебрежительным взглядом.

— А я почем знаю? Мое дело торговое, за дверь пялиться недосуг. Шли бы вы, парни, пока городового не кликнул…

Кот скользнул сбоку. Его рука неуловимым движением легла поверх пухлой кисти приказчика, намертво пригвоздив ее к дереву прилавка. В тонких пальцах Кота тускло блеснуло лезвие ножа.

— Ты зенки-то протри, дядя, — пропел Кот, склонив голову набок. — Старшой спросил — ты ответил. Без заминок. Девочка пропала. Нам очень надо знать.

С торгаша мигом слетела вся спесь. Он побледнел, судорожно дернув кадыком.

— Д-да не видел я ничего! Только слышал!

— Что слышал? — Я впился в него немигающим взглядом.

— Шумно стало! Ватага какая-то мимо прокатилась. С цыганами, пьяные вдрызг. Горланили похабщину.

— И?

— К трактиру «Ерш» вроде проехали! — зачастил мужик, опасливо косясь на лезвие. — Там еще бабы визжали. А Мари ваша как раз перед ними за дверь выскочила…

— Где этот «Ерш» находится? — обрубил я его оправдания, пока Кот стоял, не убирая руки с прилавка.

— Да тут, почитай, рукой подать! — зачастил приказчик, косясь на нож. — На соседней улице, в Канонерском переулке. Как выйдете — сразу направо, мимо доходного дома, а там за углом сразу вывеску жестяную увидите. В двух шагах он, не промахнетесь!

Я кивнул товарищу. Кот спрятал нож и плавно отступил. Направление появилось.

Мы вышли из лавки, и мороз тут же впился в щеки. Снегопад усилился. Густые белые хлопья щедро засыпали петербургские мостовые. Я натянул козырек кепки, пряча глаза от ветра.

— В сторону «Ерша», — скомандовал. — Смотрите в оба. Ищите следы, оброненные вещи. Любую зацепку.

Мы двинулись вдоль кирпичных стен, прочесывая каждый метр. Улица сужалась, превращаясь в кривой обледенелый проулок. Дворники сюда явно не заглядывали, сугробы наметало прямо на пешеходные дорожки.

Спица вдруг резко затормозил, едва не поскользнувшись на стылом булыжнике.

— Сеня! Глянь-ка…

Он метнулся к обочине, где чернела сточная канава. Я шагнул следом. Кот подошел с другой стороны, хмуро сунув руки в карманы.

На дне канавы, среди ледяного крошева, валялась плетеная корзинка. Перевернутая.

Спица спрыгнул вниз и поднял находку. На посеревшем снегу отчетливо выделялось расползающееся пятно рассыпанной муки. Рядом валялся втоптанный в грязь кулек с крупой и раздавленный каравай — над хлебом уже успел поработать чей-то тяжелый сапог.

— Ее, — констатировал Спица, выбираясь на тротуар.

Кот сплюнул себе под ноги, его лицо мгновенно посуровело.

— Сцапали девку, — процедил он сквозь зубы. — Как пить дать, сцапали. Босота пьяная налетела, по голове дали — и в подворотню.

Спица передернул плечами, настороженно оглядываясь.

— А может, мазурики залетные? Уволокли в номера дрянные? Или в бордель на Лиговке продать надумали. За такую отвалят не скупясь.

— Тихо, — припечатал я, обрывая этот словесный поток.

Мысли забегали, собирая факты в единую картину. Корзинка валяется здесь, значит, напали внезапно, не дав опомниться. Если бы тащили далеко — девчонка бы кричала, упиралась, оставила бы еще следы. Да и народ бы заволновался.

Я поднял голову. В полусотне шагов впереди сквозь пелену снегопада тускло желтели обледенелые окна. Над массивной дубовой дверью скрипела на ветру кривая жестяная вывеска. Трактир «Ерш».

— Никто ее на Лиговку не повез, — ровно произнес я, не отрывая взгляда от питейного заведения. — Взяли горяченькой и уволокли в ближайшее теплое место.

И сунул руку за борт пальто, нащупав рубчатую рукоять револьвера.

— Идем в кабак, — бросил я. — Навестим веселую компанию.

Тяжелая дверь поддалась с натужным скрипом. Я шагнул в тепло, Кот и Спица тенями скользнули следом.

Просторный общий зал встретил нас абсолютной пустотой. Столы сдвинуты к стенам, стулья перевернуты вверх ножками. За стойкой, вжимаясь спиной в полки со штофами, замер целовальник. Мужик судорожно комкал в руках грязное полотенце, не отрывая испуганного взгляда от массивных двустворчатых дверей в глубине помещения.

Оттуда доносилась дикая какофония. Прорывался многоголосый рев цыганского хора, надрывный перебор гитарных струн, звон разлетающейся вдребезги посуды и утробный мужской гогот. Гуляли с размахом.

— Назад, — бросил я, разворачиваясь к выходу.

Парни без звука выскочили обратно на мороз.

— Чего ждем-то Сень? — Спица передернул плечами.

— Оглядеться надо.

Мы обогнули бревенчатый сруб трактира, ноги вязли в свежих сугробах. Хозяйственный двор встретил нас темнотой и колючим ветром.

Свет лился только из трех высоких окон того самого отдельного кабинета. Стекла покрылись коркой льда, но жар натопленного помещения проплавил в морозных узорах небольшие влажные проплешины. Прямо под окнами громоздилась гора пустых бочек.

Я молча указал подбородком наверх. Кот в два прыжка взвился на бочку, цепляясь пальцами за край подоконника. Я взобрался следом, утвердившись на скользкой крышке. Спица, отдуваясь, пристроился справа.

Прильнув лицом к холодному стеклу, я заглянул внутрь.

Просторный кабинет заливал резкий свет, представшая перед нами картина была достойна филиала сумасшедшего дома. В центре зала бесновался цыганский хор. Мониста звенели, гитары рвали в клочья напевный мотив. Рядом, прикованный толстой цепью, переминался бурый медведь. Зверь ревел, мотая лобастой башкой в такт безумной пляске.

За сдвинутыми столами, уставленными хрусталем и блюдами, восседал хозяин банкета — тучный, багроволицый купец. Кумачовая шелковая рубаха его была расхристана на волосатой груди. Он раскачивался на венском стуле, оглашая