Фармазон - Дмитрий Шимохин

Я медленно обвел зал взглядом, не опуская ствола. Запахло страхом — настоящим, густым, который ни за какие полтинники не купишь.

— Музыкальная пауза, господа, — произнес я, и мой голос в этой тишине полоснул по ушам, как бритва.

Купец затрясся. Его лицо из багрового стало синюшным, как у утопленника. Он судорожно сглотнул воздух, пытаясь вернуть себе ускользающее величие, и наконец выдавил из себя сиплый, сорванный рев:

— Да ты… ты хоть знаешь, щенок, кто я такой⁈ Да я тебя в Неве живьем… Да я самого обер-полицмейстера за пуговицу держу!

Я медленно перевел дуло револьвера на его лоб. Ствол еще покуривался, изрыгая тонкую струйку серого дыма. Я театрально вздохнул, сокрушенно качнув головой.

— А что ж так? — вскинул брови, изображая искреннее сочувствие. — Родители не сказали, кто ты есть? Вот же ж бедолага… Сиротка, поди? Недоглядели старшие, не объяснили, что совать пальцы в чужую кашу — плохая примета.

Купец подавился возмущением.

Я резко сменил тон.

— А теперь слушаем сюда! — Мой голос стеганул по залу, как нагайка. — Кто здесь не по своей воле — на выход! Живо! Полминуты времени, потом дверь закрываю и начинаю раздавать подарки.

Тишина взорвалась. Студенты, чиновники и бабы, путаясь в юбках, рванули к дверям. Они лезли друг через друга, опрокидывая стулья и хрустя битым стеклом. Мари, бледная как полотно, на секунду замерла, вцепившись в косяк. Ее глаза встретились с моими — огромные, полные невыплаканного ужаса.

Я коротко кивнул. Кот тут же подхватил девчонку под локоть и буквально вышвырнул в коридор, к Спице.

Только после этого я, не торопясь, убрал палец со спуска, но ствол опускать пока не стал. Посмотрел на купца, и тот не выдержал:

— Ты… ты хоть понимаешь, приблуда⁈ — просипел он, брызгая слюной. — Я Афанасий, купец второй гильдии! Я тебя из-под земли достану! Ноги вырву и в задницу вставлю!

Я усмехнулся. Под маской-платком этого не было видно, но, судя по тому, как сузились мои глаза, боров все понял правильно.

— Афанасий, — ласково произнес я, покачивая дымящимся стволом. — Есть такая примета: если в комнату заходят люди с закрытыми лицами и начинают дырявить твоих охранников — значит, лимит твоего везения на сегодня исчерпан.

Я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до критической. Кот молча зашел с фланга.

— Ты нас искать собрался? — коротко хмыкнул я. — Всегда рад видеть. Только в следующий раз денег с собой бери побольше. А теперь — шмель сюда. Быстро!

Купец на секунду завис, переваривая, но дуло револьвера, смотрящее прямо в лицо, было железным, воняющим порохом аргументом. Дрожащими руками он полез в карман расхристанного сюртука и выудил пухлый кожаный кошель, тисненый золотыми вензелями. Тяжело сглотнув, боров швырнул его на пол.

Кот сработал коршуном, одним тягучим движением подхватив кошель.

Мы отходили к выходу, не опуская стволов. Пятились слаженно.

— Гуляйте, господа хорошие, — бросил я напоследок в пустоту зала, чувствуя, как адреналин холодит затылок. — Сегодняшнее представление окончено.

Захлопнув дверь в кабинет, мы с Котом тут же рванули наружу, Спица прицепился сзади.

Все вместе выкатились на крыльцо. Снег валил стеной, услужливо заметая наши следы еще до того, как мы успевали их оставить.

— Жердь! Живо! — скомандовал я.

Парни сработали на загляденье. Кот нырнул под ступени, выуживая ту самую окованную железом перекладину. Спица подхватил ее с другого конца. Тяжелое дерево с сочным стуком легло на дверь.

Изнутри тут же донеслись глухие удары — но опоздали. Дубовые доски вздрогнули под весом купеческого гнева, послышался приглушенный рев запертого Афанасия:

— Откройте! Убью! Всех в каторгу закатаю! По миру пущу!

— Поори мне еще, сиротка, — ухмыльнулся я под маской. — Полезно для голосовых связок.

Мы сорвались с места, растворяясь в белесой круговерти. Мари сейчас на всех парах летит к деду, уверенная, что спаслась чудом во время бандитского налета.

Полиция? Полиция с ног собьется, разыскивая по притонам дерзких налетчиков, обчистивших туза из гильдии. Никто и никогда не свяжет этот разбой с тихим ювелиром из подвала.

Мы не просто спасли девчонку, но и получили бесценного должника и неплохой бонус на развитие нашего бизнеса.

Дверь мастерской жалобно звякнула колокольчиком, впуская нас в промерзший полуподвал. Внутри ничего не изменилось: сорванная занавеска все так же валялась на полу, а на верстаке среди драгоценных штихелей сиротливо белела брошенная табакерка.

Старик плакал и обнимал внучку, гладя ее по волосам.

Мы с парнями остались у порога.

— Арсений… — Паланто поднял на меня глаза, в которых плескалось почти религиозное обожание. — Я… я в долгу… Век не забуду! Руки готов целовать!

— Оставьте, Иван Ермолаевич. — Я поморщился, аккуратно прикрывая дверь. — Главное — девчонка цела. Рассказывай, Мари, что там случилось? Мы к трактиру подоспели, когда оттуда уже народ врассыпную кинулся. Говорят, налет?

Мари отстранилась от деда, вытирая кулачками запекшиеся слезы. Ее мелко потряхивало, а голос срывался на свистящий шепот.

— Там… там ад был, дедушка! — зачастила она, испуганно озираясь. — Купец этот, Афанасий, он заставлял нас… а потом двери как лопнут! И ворвались они…

Она запнулась, ее глаза расширились от свежего воспоминания.

— Страшные такие! Огромные! Плечи — во-от такие, в двери еле пролезли! Душегубы настоящие! Лица платками замотаны, одни глаза горят, как у бесов из преисподней! Один как закричит, как выстрелит! Барину бутылку в пыль разнес, а охраннику — он такой здоровый был, с медведя — ногу прострелил насквозь! Кровь фонтаном, дым, вонь…

Кот за моей спиной кашлянул в кулак, пряча ухмылку. Я же сохранил на лице маску глубокой, искренней озабоченности.

— Здоровенные, говоришь? — Я сочувственно покачал головой и тяжело вздохнул. — Совсем распоясалась босота. Средь бела дня людей крадут, в кабаках стреляют… Куда только полиция смотрит? Вот ведь времена настали — честному человеку по улице не пройти, чтобы на подобных не наткнуться.

— Да-да! — Мари закивала так рьяно, что чуть не свалилась. — Они грабить пришли, а нас выгнали… Я бежала так, что ног не чуяла!

Я переглянулся со Спицей. Тот стоял, опустив голову, и старательно изучал носки своих сапог.

Вечер определенно удался.

Я дождался, пока первый приступ дедовских рыданий утихнет, а Мари, всхлипнув в последний раз, уткнется носом в несвежий платок. Сентиментальность — штука хорошая для романов в мягкой обложке, но у нас