Фармазон - Дмитрий Шимохин

кабинет утробным хохотом. Вокруг вились половые с белоснежными салфетками через руку, готовые вылизать сапоги самодуру за шуршащую ассигнацию, и пестрая стайка льстивых приживалок.

Толстосум зачерпнул из глубокой тарелки горсть серебра и швырнул под ноги жалкой шеренге людей у противоположной стены. Это оказалась уличная массовка, наловленная пьяной ватагой для потехи. Двое худых мужичков в куцых шинельках, бледный до синевы студент с разбитой губой, пара растрепанных баб.

И Мари.

Девочка вжималась в узорчатые обои, пытаясь слиться с рисунком. Тонкие пальцы намертво вцепились в измятую шаль, в расширенных глазах плескался парализующий ужас.

Купец взмахнул пухлой ручищей, и цыгане ударили по струнам еще яростнее. Один из мордоворотов, подпиравших двери, шагнул вперед, выдернул из шеренги студента и швырнул в центр круга. Самодур рявкнул и приказал плясать, но парень не двинулся с места, так и застыл, трясясь от унижения. Только кто б ему позволил портить веселье — вышибала тут же схватил жертву за плечи, а второй подручный запрокинул ему голову и принялся вливать в рот водку прямо из горла бутылки. Под всеобщий лошадиный гогот студент захлебнулся и закашлялся, оседая на залитый вином паркет.

Весь этот чинный, благородный отдых стерегли двое громил у выхода, габаритами напоминающих ломовых извозчиков. Купленная с потрохами прислуга послушно сновала туда-сюда, не собираясь ради спасения посторонних и пальцем не пошевелить. Возмущался и негодовал один разъяренный зверь, беснующийся на цепи.

Городовых звать было бессмысленно: у подобных хозяев жизни полиция прикормлена щедро и на годы вперед.

Спица рядом сорвано выдохнул, скрипнув зубами. Пальцы Кота до белизны впились в обледенелый подоконник. Парни напряглись, ожидая приказа.

Я бесшумно спрыгнул в снег.

«Чисто Зимний дворец за пять минут до штурма, — мелькнула едкая мысль. — Жаль, броневик в сугробе не припаркован и матросики с пулеметными лентами за углом не курят. Пары–тройки декретов этому борову сейчас бы хватило для полного просветления. Глядишь, и медведь бы заговорил…»

— Кот, глянь туда. — Я мотнул подбородком на тяжелую, окованную железом жердь, сиротливо привалившуюся к стене сарая. — Тащи ее к парадному крыльцу.

— На кой она нам, Сень? — Парень недоуменно повел плечом, поправляя кепку.

— Надо, — буркнул я. — Когда из этой клоаки уходить будем, за нами табун понесется. А мы двери снаружи этой палкой подопрем. Пускай внутри попотеют, прежде чем на мороз выскочат.

Кот коротко кивнул. Подхватил жердь — аж жилы на шее вздулись — и, пригибаясь, перетащил ее ко входу. Спица в это время нервно оглядывался, переминаясь с ноги на ногу.

Я обвел парней тяжелым взглядом, проверяя их настрой.

— Шпалеры при себе? — негромко спросил я.

Пацаны коротко, синхронно кивнули, похлопав по бортам пальто. Железо было на месте.

— Слушать приказ. — Я понизил голос. — Стволы держать наготове, каждого встречного ловить на мушку. Но без нужды не палить. Лишних дырок не вертеть, пока я не дам отмашку. Вхожу я, делаю все я. Вы — на подхвате, страхуете спину и углы. Лишнего геройства мне не надо, работаем чисто.

Я сунул руку в карман и выудил серый платок. Парни слаженно вытащили свои.

— Теперь маски, — скомандовал я, затягивая узел на затылке так, чтобы ткань закрыла лицо до самых глаз. — Все, пошли.

В трактире за время нашего отсутствия ничего не поменялось, целовальник все так же в одиночестве, уже проверял перевернутые стулья и нас не заметил.

Я скользнул вперед, сокращая дистанцию с такой скоростью, что мужик только и успел, что покосится и вытаращить глаза.

— Добрейшего вечерочка, уважаемый, — пропел, вкладывая в голос столько патоки, что самому стало тошно.

Он приоткрыл рот, чтобы выдать чего-то, но слова застряли в горле. В его правый бок впился ствол Кота. А я, не теряя улыбки, ласково прижал дуло револьвера к его мягкому подбородку. Прямо туда, где пульсировала жилка.

— Дядя, ты стой тихо, как памятник, — прошептал я, глядя ему в глаза. — Мы к барину с визитом вежливости. Зачем нам этот праздник портить лишней дыркой? Ты же умный человек, по глазам вижу. Дыши носом, думай о высоком.

Он медленно, кивнул. Руки его сами собой поползли вверх.

— Ты следи тут, — бросил я Спице. — А ты за мной, — это уже Коту. Пора напомнить этим господам, что в Петербурге вечера бывают не только томными, но и крайне непредсказуемыми.

Я подошел к дверям VIP-кабинета. Оттуда неслось пьяное: «Эх, раз, еще раз!». Дождавшись самого высокого аккорда, я с короткого замаха впечатал подошву сапога в стык дубовых створок.

Двери не просто открылись — они жалобно крякнули, впечатываясь в стены от моего удара. Я замер на пороге, чувствуя, как в лицо ударила тяжелая вонь пота, душного перегара и приторной, липкой сладости.

Посреди зала, на коленях, застыл половой. Парень превратился в живой десерт: его с головы до пят залили густым, янтарным медом. Огромный бурый медведь, урча, словно неисправный паровой котел, возил шершавым языком по лицу бедолаги, неторопливо слизывая гущу.

Половой застыл изваянием. Лицо белое, как мел, глаза закатились, а в кулаке, перепачканном медом, судорожно сжата красная бумажка — полтинник. Кровавая цена за аттракцион «не будь съеденным заживо под аплодисменты».

Купец заходился в лающем хохоте. Он раскачивался на стуле, победно размахивая пузатой бутылкой шампанского. Заложники в углу вжимались в обои, напоминая тени. Мари среди них казалась совсем прозрачной, почти бесплотной.

Я не стал тратить слова на эту пьяную сволочь. Просто вскинул Смит-Вессон и прицелившись выстрелил.

Комната захлебнулась грохотом. В замкнутом пространстве звук отразился от стен пушечным залпом, вышибая искры из ушей. Стеклянная пыль от разлетевшейся бутылки сверкнула, словно дешевый фейерверк. Боров застыл с открытым ртом, окропленный пеной и мелкими осколками, а медведь, взревев от неожиданности, шарахнулся к стене, до звона натянув цепь.

В первое мгновение никто не понял, что делать, все так и застыли на местах, одурев от неожиданности, а потом один из вышибал — обладатель интеллекта табуретки — решил проявить рвение. Дернулся к поясу, явно надеясь на свое железо. Я даже не щурился — рука сама поймала цель. Второй выстрел прозвучал суше. Пуля с сочным чавканьем впилась в начищенный сапог охранника, вдребезги кроша кости стопы.

Тот коротко, по-заячьи вскрикнул, сложился пополам и рухнул на пол, мгновенно заливая паркет уже не медом.

В кабинете воцарилась тишина. Плотная, давящая, прерываемая лишь скулежом раненого, который зарылся лицом в ворс ковра, да жалобным звяканьем гитарной струны: кто-то