Искра Свободы 1 - Александр Нова

— Была. А я говорил Готье отвести её под охрану! — воскликнул я, добавляя в голос злости и негодования за чужую ошибку. Вышло достоверно.

— Так… — протянул сержант. — А он что?

— Говорит: куда она связанная в охраняемом лагере денется?

Решение Ирвин принял быстро, не раздумывая. Словно расследование было ему привычнее, чем руководство «искуплением».

— Так, Жан. Бери пятёрку солдат. По одному выводи бойцов этого южанина, — указал он на меня. — И отдельно Готье. Всех разделить, разговаривать запретить. Попробуют рот открыть — можешь сразу в морду бить.

— С этими из «искупления» все понятно. Но Готье — баронский, нам не подчиняется, — заметил Жан.

— Под мою ответственность.

Ирвин явно хотел допросить всех по отдельности и сравнить версии. Разделение и запрет на разговоры — чтобы не успели согласовать ложь. Сержант действовал не как военный, а как опытный дознаватель. Я снова спросил себя: на кого он работает на самом деле? И чем мне это грозит? Ответов пока не было.

Моих бойцов забрали. Они чётко понимали: скажут лишнего — петля грозит всем, что бы там сержант ни обещал. Но я всё равно нервничал. Время тянулось, а сон не шёл.

* * *

Вернулись мои под утро. Взъерошенные, дёрганные и уставшие. Но целые: ни побоев, ни следов пыток. Перекинулись парой слов: претензий к нам нет. А вот Готье остался под охраной.

Поспать так и не дали. Утреннюю тишину разорвал тревожный звук рога.

Всех согнали на общее построение в центр лагеря. На импровизированной трибуне стоял барон, злой и решительный.

— Бойцы! Вы все видели: вчера я пошёл к искажённым с миром. Они согласились на справедливые и законные требования Церкви. Но этой ночью нарушили договорённости и подло напали на наших ребят! Тихо, словно крысы, вырезали караул, надеясь, что это сойдёт им с рук. Но мы этого так не оставим! Кровь смывается только кровью! Отомстим за наших!

Барон вытащил меч и поднял его вверх, словно пронзая небеса. Ему ответил нестройный гул одобрительных возгласов. Толпе не нужны доказательства. Толпе нужен повод. И виноватые.

— Я, барон Гильем де Монфор, за попрание чести приговариваю всё поселение искажённых к уничтожению! И даю право моим бойцам после захвата деревни грабить, убивать и жечь бесчестных еретиков и их подпевал!

На этот раз одобрительных голосов было больше. И звучали они громче. «Честь» — слово красивое, но абстрактное. «Грабить и жечь» — это уже конкретика. У солдата сразу в голове складывается понятная выгода, а значит и вера в правоту приказа.

Барон покинул трибуну, и в лагере началась суетливая подготовка к штурму. Проверяли снаряжение, раздавали команды, сгоняли людей на работы, мастерили таран. Сержант о нас пока забыл. Пользуясь этим мы спрятались в палатке и немного вздремнули.

Часа через три Ирвин вызвал всех старперов. Вместе со мной командиров пятерок набралось трое.

— Значит, так. Вы идёте на штурм первыми. Задача: вон тем бревном-тараном выломать ворота. Главным назначаю Эллади. Он делом доказал, что головой думать умеет. А чтобы у вас было полное согласие, предупреждаю сразу — кто ослушается Эллади, того я накажу очень больно. Может, даже во время штурма. Всё ясно?

Старперы нервно закивали головами. Недовольство сержанта каждый успел ощутить на себе и повторять не хотел.

— Эллади, на время штурма кольцо сдашь Савару. Если выживешь — получишь обратно. А то стащат эти проклятые еретики с твоего трупа — мне потом Церкви платить.

Ирвин ушёл, а я повернулся к новым подчинённым:

— Собирайте всех бойцов у того бревна, что господин сержант тараном назвал.

Не прошло и пяти минут, как приказ был исполнен. Две приданные пятёрки из «искупления», за редким исключением, выглядели жалко. Какой-то сброд. Глаза бегают, руки дрожат, щиты из гнилых досок. Мне с составом ещё повезло. Хотя, как известно, у каждого везения есть имя, фамилия и отчество. И моё звали «Сержант Ирвин». Может и не зря я ему взятку давал.

Я ещё раз окинул усиление взглядом, потом — частокол, ворота, силуэты на стенах, и повернулся к Бывалому:

— Чем нас встретят? Стрелы, арбалетные болты? Камни? Кипящая смола?

— Из луков стрелять будут точно. Вижу наблюдателей на стенах, значит там есть галерея, где они могут ходить. Смолы не будет: дорого это сильно, да и просто взять в такой глуши неоткуда. Камни могут быть, но над воротами галереии нет, значит и кидать оттуда они ничего не смогут. Максимум с боков. И то, если заранее запасли.

— А по воротам что скажешь?

— Говно это, а не ворота. Дерево тонкое — видать, от монстров делали, а не от людей. Железом не обшито. Выбьем быстро.

— Даже таким тараном?

Я скептически посмотрел на осадное орудие: заточенное бревно с тремя приколоченными поперечинами, чтобы можно было нести вшестером.

— Ты на него так не смотри. Это самое то против таких ворот. Может, ты привык к серьёзным таранам. Ну там, у отца. Те, где бревно подвешено на колёсах и укрыто щитами. Так они для нормальных ворот. Или даже стен.

Бывалый явно намекал на моё выдуманное благородное детство. Увидев понимающие ухмылки приданных бойцов, я понял: легенда о «младшем сыне, который хочет стать капитаном» уже разнеслась по всему лагерю. И воспринимали они меня теперь не как двадцатилетнего дезертира, а как молодого дворянина, которому и подчиниться не зазорно.

— Тот таран на колёсах катится медленно. А с этим быстро добежим до ворот и с двух-трёх ударов их выломаем.

Ещё раз осмотрев диспозицию, я прикинул тактическую схему. Но мне не хватало человека.

— Так, бойцы, — обратился я к приданным. — Мне нужен доброволец. Пойдёт со мной и моими людьми.

Из задних рядов вперед пробилась женщина. Нет, даже девушка. Лет двадцать на вид. Высокая, на пару сантиметров выше меня. Кудрявые каштановые волосы собраны в хвост. Шея длинная, тонкая, аристократичная. Даже сутулясь, она держалась с какой-то упрямой грацией. Одежда висела мешком, но фигура угадывалась ладная. Такая, на которую мужчины оборачиваются помимо воли. Глаза ярко-зелёные, скулы острые, черты правильные. Настоящая красавица. Если бы не несколько деталей.

На левой щеке выжженное до мяса клеймо. Круг Владыки, каким метят еретиков или особо опасных преступников. На запястьях белели жёсткие рубцы — следы верёвок или кандалов. Под правым глазом свежий синяк. Девушка горбилась и, несмотря на все церковные требования, явно давно не мылась. Взгляд злой, затравленный.

— Я пойду.

— И за что тебя в «искупление» отправили?

— А что, по лицу не видно?

— У меня ни времени, ни желания возиться с твоей дерзостью. Встать в