Год урожая 4 - Константин Градов

тоже преподаёт, русский и литература, два класса). Катя — спит. Заяц — на кровати, но — уже «не с ней», а — «просто лежит» (тринадцатилетнее уточнение, которому никто не верит).

Я — на кухне. Блокнот. Чай — остывший. Тишина — деревенская, густая, настоящая.

Блокнот — открыт. Страница — «Итоги. Август 83.»

Хозрасчёт: работает. Себестоимость — снижается. Бригадиры — считают. Зинаида Фёдоровна — видит.

Магазин: работает. Выручка — стабильная. Маша — справляется. Антонина — мечтает о расширении.

Университет: растёт. Тридцать пять. Сомова, Воронцов, Крюков — тандем.

Сеть: держится. Тополев — на грани, но — Серёга помогает. Медведев — стабильно. Четвёртый узел — в планах.

«Известия»: вышли. Щит — поднят. Корытин — «жду».

Семья: Мишка — в институте, здоров. Катя — стихи, растёт, талантливая. Валентина — рядом, но — тревожится. Напряжение — есть: я — слишком часто отсутствую.

Андропов: шесть месяцев. Тикает.

Записал. Закрыл блокнот. Допил чай — холодный. Вымыл стакан.

Пошёл — к Валентине. Потому что — Валентина права: нужно бывать дома. Нужно — присутствовать. Не только — в блокноте, не только — в планах, не только — на холме с серыми глазами. Здесь. Рядом. Дома.

Сеть — держится. На пределе — но держится.

Впереди — осень. Уборка. Дымов. Корытин. И — то, чего я жду и внутренне готовлюсь: корейский «Боинг». Сентябрь. Провокация, о которой я знаю заранее. Мир — содрогнётся. Холодная война войдёт в новую фазу. Деревне придётся жить с этим — как и всей стране.

Но — пока — август. Тёплый, густой, сонный. И — Катины стихи на веранде.

Пусть — пишет.

Глава 11

Чёрная «Волга» появилась на деревенской дороге в десять утра, и деревня замерла.

«Волга» в Рассветове бывала нечасто. Сухоруковская, районная, бежевая, потрёпанная — это привычно. Обкомовская, серая, с номерами на «К» — тоже бывала, когда Мельниченко приезжал. Но чёрная, московская, с водителем в костюме и двумя антеннами на крыше — такого деревня не видела.

Дед Никита, девяносто три года, сидел на лавочке у правления и комментировал вполголоса:

— Антенна — две. Значит, генерал. Или министр. При Сталине на таких арестовывать ездили.

— Не арестовывать, дед Никита. В гости.

— Гости на «Москвиче» ездят. А на «Волге» чёрной — начальство.

Начальство. Алексей Павлович Корытин, заместитель министра сельского хозяйства РСФСР. Пятьдесят три года, Тимирязевская академия, кандидат наук, технократ новой формации. Человек, который в прошлом году на ВДНХ подошёл ко мне после доклада, протянул визитку и сказал: «Мне импонирует ваш подход, Дорохов. Давайте поддерживать контакт.» С тех пор — контакт. Звонки, согласования, «коридор» через Минсельхоз для согласования переработки. Звонок Фетисову: «Не трогать.» Статья в «Известиях» — через его рекомендацию Стрельникову.

Корытин — не друг. Корытин — инвестор. Пока ROI положительный, он поддерживает. Пока «Рассвет» приносит ему очки в министерстве, в ЦК, в кругу людей, которые обсуждают будущее страны за закрытыми дверьми, — он покровительствует. Если ROI станет отрицательным — отвернётся. Не со зла, не из мести, а просто: перестанет звонить, перестанет помогать, перестанет упоминать фамилию «Дорохов» в нужных кабинетах. Элегантно, бесшумно, по-московски.

Это я понимал. И принимал. Потому что в мире, где я живу, идеальных покровителей не бывает. Бывают полезные. Корытин — полезен. Пока.

Он вышел из машины легко, по-спортивному — среднего роста, подтянутый, в московском костюме хорошего пошива. Лицо — умное, с тонкими чертами, очки в тёмной оправе. Галстук ровный, ботинки чистые (московский асфальт ещё не сменился курской грязью, но это вопрос времени). За ним — помощник: молодой, с портфелем, в очках поменьше, лицо бесцветное, как бланк министерского приказа.

Водитель остался в машине. Закурил, опустив стекло. На «Волгу» уже смотрели: Люся из окна правления, тётя Маруся от забора, двое трактористов с мехдвора. Деревня наблюдала.

— Павел Васильевич! — Корытин протянул руку. Рукопожатие — короткое, но тёплое (именно так, как нужно: не панибратское и не казённое). — Рад наконец увидеть всё своими глазами. Читал статью Лещенко, получил отчёт Стрельникова, цифры Дымова. Теперь хочу потрогать.

— Добро пожаловать, Алексей Павлович. Потрогаете.

Сухоруков появился через пятнадцать минут. Примчался на своей бежевой «Волге», запыхавшийся, в парадном костюме (с утра, видимо, сидел в обычном, а узнав про визит замминистра, переоделся). Лицо — торжественно-нервное, как у человека, который одновременно гордится и боится.

— Алексей Павлович! Пётр Андреевич Сухоруков, первый секретарь Бережковского райкома! Рады приветствовать!

Корытин пожал руку Сухорукову вежливо и равнодушно. Для замминистра первый секретарь райкома — величина пренебрежимо малая, как дробь после запятой в бухгалтерском отчёте. Сухоруков это почувствовал и отступил на полшага, заняв позицию «я здесь, если понадоблюсь, но не мешаю».

Стрельников прислал своего. Не сам приехал — но не мог оставить визит замминистра без наблюдателя. Приехал инструктор обкома, худощавый парень лет тридцати, с блокнотом и серьёзным лицом. Молча встал в стороне. Записывал. Стрельниковские глаза и уши.

Я отметил расстановку сил. Сухоруков — суетится, старается попасть в поле зрения. Стрельников — контролирует на расстоянии. Корытин — выше обоих, и все это понимают. Я — посередине. Между тремя уровнями власти: район, область, Москва. Каждый из них считает, что «Рассвет» — его заслуга. И каждый прав отчасти. И никто — полностью.

Экскурсия для Корытина — не та, что для Лещенко. Журналисту нужны истории, люди, эмоции. Чиновнику нужны системы, цифры, масштабируемость. Два разных языка, два разных тура по одному и тому же колхозу.

Начал я с правления. Кабинет, стол, ведомости Зинаиды Фёдоровны (разложены заранее, по месяцам, по бригадам, каллиграфическим почерком). Корытин сел, надел очки поверх очков (вторые — для чтения, тонкие, из нагрудного кармана) и стал читать. Молча. Десять минут. Помощник стоял за спиной, не двигаясь.

Десять минут тишины. Зинаида Фёдоровна, которую я позвал для пояснений, побледнела в первую минуту, но к пятой успокоилась: Корытин не хмурился, не задавал неприятных вопросов. Просто читал. Как Дымов. Как все люди, которые умеют работать с цифрами: молча, сосредоточенно, извлекая из строчек ту информацию, которую буквы не содержат, но цифры несут.

— Себестоимость снизилась на четырнадцать процентов по первой бригаде, — Корытин произнёс, не отрывая глаз от ведомости. — За пять месяцев. Это много.

— Это стартовый эффект, — ответил я честно. — Первые месяцы дают максимальную экономию за счёт устранения очевидных потерь. Маршруты, простои, перерасход. Дальше кривая выравнивается. Ожидаю, что к концу года совокупное снижение себестоимости по хозяйству составит десять-двенадцать процентов.

Корытин