Год урожая 4 - Константин Градов

class="p1">Я знал. Знал дату. Знал обстоятельства. И главное — знал то, что в советской прессе никогда не напечатают, а потом, через десятилетия, всё равно останется спорным: была ли это случайность или провокация. В 2024-м я читал и одну версию, и другую. Историки до сих пор спорят. Доказательств в чистом виде нет ни у одной стороны. Кто-то говорит — сбой навигации, ошибка экипажа, трагическая случайность. Кто-то говорит — провокация, отвлечение внимания, разведывательная операция, для которой пассажирский лайнер использовали как прикрытие. Известно одно: американский самолёт-разведчик RC-135 находился в этом же районе в эту же ночь, и наши радары сначала приняли «Боинг» за него.

Я сидел и переваривал. Радио продолжало:

«…любая попытка нарушить государственные границы Советского Союза будет получать решительный отпор… советские лётчики действовали в полном соответствии с задачей по охране воздушных рубежей Родины…»

Стандартная формулировка. Жёсткая, твёрдая, без признания вины. И — по сути, правильная. Потому что да: самолёт вторгся в воздушное пространство, не отвечал на запросы, не реагировал на предупредительные выстрелы. Что должны были делать наши пилоты ночью над Сахалином, при минимуме информации? У них был приказ. У них был долг. Они его выполнили.

А вот кто этот «Боинг» туда послал и почему гражданский лайнер шёл по маршруту, который не имеет коммерческого смысла, через зону советских военных объектов — это другой вопрос. И на этот вопрос ответ, если он когда-нибудь появится, будет лежать не в Москве и не в Хабаровске. А где-нибудь в Лэнгли, в архивах ЦРУ, которые откроют — может быть — ещё лет через пятьдесят. Если откроют вообще.

Я допил чай. Холодный. Поставил стакан. Поднялся.

Двести шестьдесят девять человек. Гражданские пассажиры. Жалко. Очень жалко. Я не циник, не блокчейн, не машина — я человек, и когда вижу цифру «двести шестьдесят девять погибших», у меня внутри сжимается. Любой нормальный человек так реагирует. Но виноват в этой смерти не курский тракторист и не псковский лётчик. Виноваты те, кто посадил пассажиров в самолёт, шедший заведомо неправильным курсом. Кто не дал бортовому навигационному оборудованию работать как надо. Кто, может быть, использовал гражданский рейс для разведывательной задачи. Вот они — виноваты. И они — не у нас. Они — за океаном.

Это не «оправдание системы». Это — взвешенный анализ. Менеджер из 2024-го умеет отделять факты от эмоций. Эмоция — жалость к погибшим. Факт — самолёт нарушил границу, не реагировал на сигналы, и в условиях холодной войны при таких обстоятельствах ПВО действует так, как ПВО должна действовать. Ни одна страна мира не пустит над своими секретными военными объектами неопознанный гражданский борт, который игнорирует все запросы. Ни Америка, ни Япония, ни Англия. Это правило, общее для всех. И мы его применили.

А следующий вопрос — как они в эфире начнут это раскручивать — это вопрос пропаганды, которую при Рейгане доводили до уровня искусства. Я знал, что будет: «империя зла», санкции, бойкот. Знал, что СССР будут давить. И знал, что давить будут не за то, что мы сделали (любая страна сделала бы то же самое), а за то, что мы — мы. Холодная война — это не про факты. Это про то, кому позволено стрелять, а кому — нет.

Я выключил радио. Постоял минуту в тишине. Потом — включил обратно. Радио должно работать. У председателя в правлении — радио всегда работает. Не потому что я слушаю, а потому что так положено. Бытовая привычка. Государственная привычка.

Политинформацию Нина организовала на следующий день, в пятницу, после обеда. Партийная дисциплина: при таких событиях — собрание, разъяснение, «правильное понимание». Полный зал не собрали — рабочее время, посевная, ферма не ждёт. Пришло человек пятьдесят: те, кто свободен, плюс актив, плюс пенсионеры.

Нина пришла ко мне за час до собрания. С газетой. «Правда» от второго сентября — на первой полосе передовица: «Решительный отпор провокации». Я её уже читал — Люся принесла утром.

— Павел Васильевич. Передовица — для зачитывания вслух.

— Знаю, Нина Степановна. Прочитаю.

Нина села. Не торопилась уходить. Сидела, перебирала пальцами край платка. Я ждал.

— Павел Васильевич, — сказала она ровно. — Тяжёлая история. Сбили самолёт, погибли люди. Я понимаю — провокация. Но всё равно — люди.

— Люди, Нина Степановна. Жалко.

— Думаете — наши лётчики правы?

Я посмотрел на неё. Нина — тридцать пять лет в партии, парторг, человек системы. Но и человек тоже. И сейчас перед ней, как и передо мной, стоял тот самый вопрос, который от любой газетной статьи прячется за пафосом, а в жизни — никуда не уходит: жалко людей.

— Нина Степановна, — сказал я медленно. — Лётчики выполняли приказ. У них была информация: неопознанный самолёт, не отвечает на запросы, идёт над секретными объектами. По уставу — действовать. Они и действовали. Их вины — нет. А вина — у тех, кто этот «Боинг» туда отправил. Если это была случайность — вина авиакомпании и пилотов «Боинга». Если провокация — вина тех, кто провокацию заказал. В обоих случаях — не наша.

— Думаете — провокация?

— Не знаю наверняка. Но: гражданский борт идёт над Камчаткой, потом над Сахалином, отклоняется от стандартного маршрута на пятьсот километров, не отвечает на запросы, продолжает полёт даже после предупредительных выстрелов трассерами — это не «случайно сбился с курса». Это очень похоже на специально. Зачем — пусть американцы объясняют. Если смогут.

Нина кивнула. Серьёзно, как всегда, когда соглашалась с чем-то после раздумий.

— Так и скажу на политинформации. Если будут вопросы — я готова.

— Скажу я. Вы — посидите рядом, поддержите.

Она встала. Поправила платок.

— Павел Васильевич, спасибо. Я была не уверена, как нам это объяснять людям. А сейчас — поняла.

Ушла.

Я остался с газетой. Передовица была написана стандартным советским языком — пафос, твёрдость, «решительный отпор», «коварная провокация», «империалистические круги». Слова, которые в обычное время звучат как фоновый шум. Но сейчас, после KAL 007, у этих слов появилась плоть. Потому что — да. Действительно — провокация. Действительно — империалистические круги. Не в том ритуальном смысле, в котором эти слова произносят на каждом партсобрании, а в реальном: американцы на этом будут раскручивать многомесячную кампанию, и весь смысл этой кампании — не KAL 007, а ослабление СССР. Гибель пассажиров — для них инструмент. Жестокий, но эффективный.

Это не моя теория. Это очевидно для любого, кто смотрел новости в 2024-м и помнит,