Обратный отсчёт 2 - Петр Алмазный

— По каждой персоне докладываешь мне лично. Я приструню. Ох, как приструню! Про княгиню Юрьевскую забудь. Начнет Лорис палки в колеса вставлять, сразу ко мне. Нет неприкасаемых!

— Правда? — не поверил Черевин, напомнив мне персонажа из одного польского фильма. Там сыщик из уголовки также удивился, когда ему разрешили забыть о законах. — Но, государь… Взять ту же девицу Шебеко. На ней же клейма негде ставить, а она крестная ваших детей. О ней давно в салонах судачат, что больно хваткая.

— Думаешь, она может быть связана с этой шайкой?

— Давно и очень крепко.

Я про себя матернулся. Вот вам и кандидат на роль сообщника тех, кто коршуна на мое окно натравил. «Приманка спущена сверху», –утверждал Путилин. И ведь не докажешь.

— Петр Александрович. Все дела, что тебе поручаю, довольно деликатного свойства. Нужна конкретика, а не пересказ слухов из петербургских гостиных. Не прими мои слова за связывание рук. Наоборот. Копай. Копай так глубоко, как сможешь. И отбери себе в команду лучших и перетряхни 1-е Делопроизводство, избавься или изолируй засланных казачков, чтобы не получилось, как с Клеточниковым. Сам понимаешь, дойдет дело до суда, будут нужны железные доказательства. У этих голубчиков денег хватит на лучших адвокатов, на подкуп свидетелей и присяжных.

— Это — да, эти могут, — понурился Черевин.

— Начни, пожалуй, с интендантской истории. Она посвежее, и целая армия в свидетелях. Сам же на своей шкуре испытал.

— Было дело, — генерал грустнел с каждой минутой. — Трону «Грегер, Горовиц, Коган и Ко», вылезет генерал Непокойчицкий, бывший начальник штаба балканской армии.

— Трогай! В камеру его!

— Даже так? — поразился Черевин. — Сразу прибежит великий князь Николай Николаевич Старший, начальник Непокойчицкого.

— И он в доле был?

— Не исключаю.

— Докажешь, посажу его под домашний арест.

— Ой, не сносить мне головы!

— Охрану себе организуй. Где большие деньги, там без киллеров не обойдется.

— Киллеров?

— Наемных убийц.

Вот ни разу не напугал. Все ж таки Черевин боевой генерал и смерти смотрел в лицо чаще, чем в рюмку. Хммм… Нет, в рюмку чаще, я забыл.

— Давай, Петр, запрягай. Извини, что навешиваю такой груз, но других у меня нет. Можешь для затравки Варшавского в кутузку упечь. У нас в городе положение чрезвычайной охраны. Так что можешь не скромничать.

— Варшавский зять Полякова. Который Самуил, а не Лазарь, — задумчиво произнес генерал.

— Ну и хорошо! Прибежит договариваться, денег тебе предложит, а ты и его в камеру. Чтобы зять не скучал.

— А Непокойчицкого? — загорелся Черевин, словно крылья обрел.

— И этого туда же! Я ж тебе сказал.

— Не может быть!

Черевин ушел как бетонной плитой придавленный. Но и с огоньком в глазах. Понял, что красную дорожку ему застелил на самый верх. Если не споткнется по дороге. Тогда костей не собрать — затопчут, здрасти не сказав.

Интересно, а каков здесь процент отката господам в золотом шитье на мундирах? Сомневаюсь, что большой. За долю малую продаются — святые времена!

Что же касается меня, то все так запутано! Эх, дуся, дуся! Что же мне с тобой делать?

— Можно? — попросился Ширинкин.

Думал, будет докладывать о завтрашней засаде, а он с порога меня огорошил.

— Поступило анонимное письмо, что в дворцовую аптеку прислано взрывчатое вещество в виде пилюль доктора Люжажа.

— Кто такой?

— Никто не знает. Перетряхнули все провизорские запасы и ничего не нашли. И этикетки такой нету.

Я вздохнул:

— Та же история, что с коршуном. Пугают меня. Хотят до нервного срыва довести.

— Я говорил!

Отвечать не стал. Если все правильно понял, заказчики этих преступлений мне известны. Доказать не докажу, но капиталов лишу. Посетовал, что не догадался сказать Черевину, как буду оценивать эффективность его работы — по возвращенным в бюджет деньгам. Но еще не поздно.

Эх, мне бы ночь простоять да день продержаться.

Завтра 1-е марта 1881 года. Роковая дата цареубийства. И ровно месяц, как я нахожусь в теле Александра II.

Ничего толком не успел, ни на что серьезно не повлиял. А планов на будущее припас изрядно. Удастся ли их осуществить?

Все решится завтра.

Глава 13

Катя истерила, заводясь все больше и больше. Костьми была готова лечь, лишь бы не пустить меня в Михайловский манеж. Оно понятно и где-то в душе даже приятно, но мое отношение к ней после разговора с Черевиным изменилось бесповоротно.

— Еще раз услышу, что ты с Вавой стараешься кому-то протекцию оказать, вылетишь из Дворца, — заткнул ей рот всего одной фразой.

Дуся замерла, фонтан слов иссяк, как летом горячая вода из крана где-нибудь в будущей Туле. Услышанное не укладывалось в ее голове: всего месяц, а царя как подменили, подкаблучник превратился в тирана и деспота.

Я направился на выход, чертыхаясь на тяжесть двойной кольчуги и жавший в подмышках мундир. Его немного расшили, переставили пуговицы с орлом и скрещенными топорами, но похоже недостаточно.

Мне в спину полетел громкий стон, в котором ясно слышалось замешательство обманутой в лучших чувствах женщины. Она откровенно за меня боялась, ее чувства нисколько не наиграны.

Как же все сложно!

Кареты сорвались с места и устремились к Невскому в сопровождении шестерых казаков. На одной из них отчетливо виднелся двуглавый орел на фонаре, и последнему в городе тупице открывалось очевидное: царь едет! А настоящие столичники, не понаехавшие, говорили своим спутникам:

— На развод караулов! В Манеж!

Сытые кони хорошо держали темп. За стеклами в легкой снежной дымке проносились случайные прохожие, воскресные фланеры, которым нипочем пасмурное стылое утро, да закрытые по случае воскресенья двери банков, контор и магазинов. Мелькали вывески и круглые чугунные тумбы, разделявшие тротуар и мостовую.

Полицейское оцепление, включая конных жандармов, бдило и шугало недотеп, норовивших броситься через проспект. Казаки с напряженными лицами страшно скалились и грозили таким пиками.

— Пади! — надрывался на облучке лейб-кучер Фрол Сергеев.

— Пади! — вторил ему запасной кучер второй кареты и щелкнул кнутом.

Угрюмый и равнодушный город расстилался перед своим владыкой, окна смотрелись как черные провалы, за которыми прятались злые глаза. На углах, на мгновение приоткрывавших унылые каменные ущелья в сугробах, толкались наблюдатели.

Мое разыгравшееся воображение. В каждом прохожем или проезжем — в оборванце, гревшемся у открытой жаровни, в куда-то