Свидетель - Максим Ахмадович Кабир

Сама Гатши очень любила танцевать при нем, мать же этого зрителя не ценила:

— Девочка моя, — говорила она, — ты дарована нам Богом и обещана ему. Не пристало тебе растрачивать дар свой на босоногого голодранца.

Но Гатши только улыбалась Пурни и в очередной раз бежала за мальчиком в сад исполнять свой танец.

Когда Гатши исполнилось четыре года, ее, как и было обещано, отдали в храм Шивы для обучения мастерству девадаси — храмовых танцовщиц. Гатши прочили славу и успех, ведь, ни разу не видя девадаси за служением, она двигалась ничуть не хуже них. Лишь только одно омрачало ее жизнь: девочка не могла следовать строгим правилам сакрального танца, ибо движения ее шли прямиком из сердца.

— Гатши! — врезáлся в своды танцевального зала голос старшей преподавательницы Чандра Ма. — Если ты не будешь повторять за всеми, Шива разгневается на тебя, маленькое чудовище, и поразит твои прекрасные ноги параличом!

Гатши замирала, вставала в нужное положение и с каждым точным движением, что повторяла за учителем, выплескивала она из тела свой талант.

— Ну что же ты за несносный ребенок такой? — снова кричала Чандра Ма и ударяла девочку тонкой тростниковой палкой по ногам. — Почему ты никак не можешь запомнить даже пары простых жестов? Твое тело совсем не подвластно тебе! Если ум твой не обуздает этого упрямого осла, то ты так и будешь танцевать в пыли на пороге своего деревенского дома!

После изнуряющих занятий Гатши бежала в прихрамовую манговую рощу. Почти каждый день туда прибегал ее деревенский друг и какое-то время они просто сидели молча на камне. Гатши наполнялась силой в этом молчании.

— Чандра Ма говорит, что мое тело — это упрямый осел и если я не научусь управлять им, то она навьючит меня тюками и отправит домой на четвереньках.

— Глупая она, твоя Чандра. Когда умом одолеваешь танец, ты достигаешь всего лишь мастерства. Но когда танец одолевает ум, ты достигаешь Бога!

— Иногда ты говоришь такие сложные вещи, что я тебя не понимаю. Я не люблю так! — по-детски капризничала Гатши. — Люблю, когда ты просто смотришь на меня.

Они помолчали.

— Почему ты никогда не приходишь в храм поглядеть, как я танцую?! — Гатши спрыгнула с камня и заглянула мальчику в глаза. — С тобой у меня получается куда лучше, чем без тебя!

— Не могу. Видишь ли, Гатши, люди построили этот храм для Шивы, но Шиву туда не пускают, а я не люблю ходить в те места, где мне не рады. Вот поэтому мне приходится смотреть на твой танец здесь, в манговой роще. Станцуй для меня, Гатши, как делала это всегда, станцуй от сердца, как умеешь только ты, и ни о чем больше не думай! Обо всем другом за тебя подумаю я.

И Гатши танцевала. Танцевала так, что за ней танцевали и небо, и Солнце, и Луна, и все звезды вместе взятые.

Александра Хоменко

Наше всё

На мосту электричка коротко грохочет. Татьяна отрывается от блокнота, мазнув взглядом по серому пейзажу, вагону, Диме, который, как назло, именно в этот момент облизывает липкие от чипсов пальцы, и возвращается к заметкам. Он разглядывает ее исподтишка. Впервые она не в платье — в джинсах и плотном зеленом свитере. Блестящие сережки покачиваются в такт вагону, светлая коса покоится на груди, на губах — улыбка. Прямо живой человек, а не препод, правда, все такая же отстраненная, хотя сейчас могла бы быть и подружелюбнее.

Он вспоминает, сколько бабушка запросила за ритуал, и скисает окончательно. Какая тут благодарность — наверняка думает, что он барыга.

В Голованово в вагон набивается куча народа, какой-то мужик с перегаром хочет сесть рядом с Татьяной, и Дима хватается за этот предлог — пересаживается сам. Она чуть сдвигается к окну, они не соприкасаются, но впервые так близко. Он быстро смотрит в ее блокнот. Цифры, неразборчивые слова и профиль, везде этот профиль с острым носом и подбородком и нелепыми кудрями, который она рисует, когда думает о чем-то.

Дима с досадой глядит в окно на облетевшие леса.

Он ревнует. Это смешно, но он действительно ревнует ее к Пушкину. И сам же везет ее к нему.

* * *

— Смотри, преподша по Пушкину!

Дима повернулся туда, куда указывала Юля, и увидел у расписания молодую женщину в бежевом платье в пол и с косой до талии. Она казалась странной, неуместной среди пестрых студенток, и все же Дима не мог отвести взгляда — ее хотелось рассматривать. Наконец он произнес:

— Она сама как из Пушкина.

— Не поверишь, но ее зовут Татьяна Ларина, вот ржака!

Он отшутился в ответ и в тот же день записался на факультативный курс по пушкинистике, хотя с детства мучительно не переносил ни самого поэта, ни его творчество.

В аудиторию она вошла со звонком, бросила: «Здравствуйте» и сразу повернулась к доске. Почерк у нее оказался угловатый и некрасивый. Она быстро вывела: «Пушкин — наше все», и Дима почувствовал неловкость. Он пожалел, что приперся сюда — чего еще можно ждать на курсе по Пушкину от Татьяны Лариной в старомодном платье.

Она обвела всех строгим взглядом. Остановилась на Диме (тот неожиданно для себя покраснел) и произнесла удивительно звонким и переливчатым голосом:

— Эту фразу Аполлона Александровича Григорьева вы слышали неоднократно. Смею надеяться, что, раз вы выбрали своей специальностью литературоведение, она что-то для вас значит. А теперь запомните: сколь бы серьезно вы ни воспринимали это утверждение, этого всегда будет недостаточно. На каждом занятии я буду доказывать вам его истинность и невозможность постичь его до конца. Приступим.

И Дима пропал.

Он сразу нашел ее в соцсетях — пустой профиль с размытой фоткой на аватарке. На стене — цитата Анненкова про Пушкина, в личной инфе — только универ и факультет. Он быстро вычислил, что ей двадцать пять. Да, немало, но семьи, судя по всему, нет, да и кого нынче испугаешь разницей в шесть лет.

Он переборол нелюбовь к Пушкину, готовился к каждому занятию, отвечал на вопросы, вступал в дискуссии, постоянно читал что-то по теме — и, как она и предупреждала, этого всегда было недостаточно. А еще чем больше он читал, тем большую тревогу испытывал, словно забыл о чем-то важном.

Татьяна держалась вежливо и отстраненно, и лишь