Свидетель - Максим Ахмадович Кабир

— Я спасти хотел.

— Ты любовию ее диавольской заговорил, да так, что и мне не распутать. До конца века по тебе сохнуть будет, пока не высохнет вся. Да только тебе до того и делов уж не будет.

Дима зло отстраняется:

— Будет. Люблю ее.

Бабка хмыкает и плюет под ноги.

— Заговор-то откель знаешь? Я точно при тебе черное не творила.

Дима пожимает плечами. Он и не помнит сейчас, что говорил и откуда взял слова… Бабка качает головой.

— Силен ты, внучок, аж сама страшусь. Ну, с Богом. Он не оставит. Приезжай — учиться надо.

Дима прощается и знает, что больше сюда не вернется. Но прежде, чем увести измученную Таню на станцию, говорит:

— Ба, а Кота там не было.

Она хмуро кивает:

— Знаю. Нынче там другой Баюн, без цепи. Наслушался сказочек…

В вагоне Таня тиха и растеряна, жмется к нему и заглядывает в глаза, в глубь их, и пугается каждый раз. А потом просит блокнот.

Садится у окна и начинает быстро что-то черкать, как и всегда, когда задумчива.

Дима зло выхватывает блокнот из ее рук, готовый рвать листы с ненавистным профилем. И застывает, оглушенный.

Некрасивым угловатым почерком скачут по листу слова, расплываются кляксами:

«Пушкин — наше ничто.

Наше ничто.

Ничто».

Саша Герцберг

Пальцы дьявола

Просыпаюсь рывком.

Сажусь на кровати. Мокрые смятые простыни комком валяются на полу, я остаюсь на пропахшем табаком и потом матрасе. Его тушу украшают выцветшие полосы. Тру пальцами глаза в надежде избавиться от кошмара, но он оставляет липкие нити на моем лице, и я бросаю это занятие.

С тумбочки мне подмигивает автоответчик, но я не хочу знать, кому понадобился, — я все равно не помню имен. Никого не помню и никого не узнаю по утрам — у меня провалы в памяти.

Это я знаю очень точно, потому что одна стена в моей комнате — это цельная пробковая доска, которую сплошным слоем укрывают надписи. Фото почти нет, только записки, записи, только факты из моей (ох, как я надеюсь, что моей) жизни. Стою у «доски памяти» (название написано прямо на побелке под потолком) и чешусь. Зуд начинается с пальцев, я с силой тру между ними, возникает ощущение, что у меня растут перепонки. Вглядываюсь — ничего подобного, мне суждено до скончания времен топтать землю, а в воду меня не пустят (на доске написано, что я не умею плавать, помечено «важно»). Потом эта странная, почти нервическая чесотка распространяется дальше, и я, вчитываясь в свой мелкий почерк, расцарапываю до кровавых потеков шею. Понимаю, что сегодня среда («проверь календарь в телефоне, он в тумбочке») и что мне нужно встретиться с доктором. И позвонить маме.

Надеюсь, она знает, что я не помню, как звучит ее голос, не помню ее лица и даже не представляю, как ее зовут. Я помню только свое имя — Саймон. Сай-мон. Почти как «salmon» — «лосось». Странно, что я помню это, но не умею плавать. Улыбаюсь своей шутке.

Стягиваю мокрую, холодную от пота футболку через голову и осматриваю грудь и живот. Честно — думал, что у меня есть татуировки. Нет — пара шрамов на ребрах (на доске не сказано, откуда они, так что насчет них у меня нет догадок) и красные, горящие и саднящие полосы от моих ногтей, потому что зуд теперь охватил спину и грудь. Кажется, знания обо мне самом вливаются в мое тело, но это просто нервное, я полагаю.

«Нужно переодеться», — мысль еще не успевает оформиться в моем ноющем и воющем мозгу, а на доске уже есть для меня подсказка. Стрелочка с надписью «одежда» указывает на стенной шкаф. Надеваю чистую футболку, беру свежее белье и носки и иду по стрелкам в душ. Если бы за дверью был вход в склеп, я действительно удивился бы — «доска памяти» не может меня обманывать.

Уже из кухни слышу, как снова срабатывает автоответчик. Я помню про доктора и маму — уже хорошо. Наверное, если вся квартира — это не одна большая «доска памяти», значит, все не так уж плохо, и я могу прожить свой день. День рождения у меня теперь ежедневно. Снова улыбаюсь своей шутке и допиваю кофе. Кофейная смесь 345, два сорта бразильской арабики. Почему я помню это, но не помню, где живет моя мама? Где моя семья? Кто я, черт подери?

Внезапная горькая тоска охватывает меня целиком. «Доска памяти» сообщает мне все необходимые факты, но тот, кто ее составил, не может ответить на самые важные вопросы. Без этого человек сможет выжить, но не будет жить. Ее составил я? Наверняка с чьей-то помощью. Неловко переставляю ноги, чтобы не испачкать светлый ковролин, шагаю по квартире на пятках. «Да, это все написал ты, Саймон. Меня зовут доктор Роуз, я жду тебя на Окланд-стрит, двенадцать, в двенадцать десять».

Надеваю пальто, машинально проверяю ключи в кармане и закрываю дверь. На ней номер — 12, цифры металлические, выглядит дорого и надежно. Я удивлен. Неужели ожидал увидеть дешевый мотель или коридор из типичного гетто? Не знаю, я ничего не знаю. Я не помню.

Когда я выхожу из подъезда, в глаза мне бьет свет теплого, но уже осеннего солнца. Машин на парковках почти нет, наверняка сегодня будний день. Листья платанов, шурша, падают мне под ноги, и я трачу почти двадцать минут на то, чтобы загнать носками ботинок платановые орехи в канализацию. Ласковые раньше лучи начинают слепить, и я роюсь во внутреннем кармане, достаю темные очки. Машинальные действия даются мне лучше осознанных.

Опоздал — головная боль ошпаривает, будто кипятком. Хватаюсь за лоб, словно пытаюсь втолкнуть пульсирующий и ноющий мозг подальше, к затылку. «Нужен аспирин. Наверняка…» — кто-то трогает меня за плечо, я вздрагиваю и резко оборачиваюсь.

Передо мной стоит девушка в спортивных штанах и ярко-желтой курточке. Ее кудрявые рыжие волосы светятся на солнце, точно янтарь, и я щурюсь даже сквозь темные очки.

— Вам плохо?

Я оглядываю ее сверху донизу. Когда я замечаю, что она в домашних тапочках, мое лицо разрезает виноватая улыбка:

— Голова болит, но это ничего. Спасибо.

Она достает из кармана куртки пару блистеров с таблетками и протягивает мне:

— Держите, это аспирин. Вы каждый день обещаете мне, что сходите к врачу с этими болями. Так и не сходили?

Я пару секунд смотрю на блестящие прямоугольники на своей ладони, а потом поднимаю