Позывной "Ноль" - Кристи Хант

— Постарайся уж! Йеллоустон пока только выплевывает пепел, но уже скоро взорвется, тогда не жди ничего хорошего и нынешняя ситуация покажется тебе просто раем. Не могу точно сказать, сколько у тебя времени, знаю одно, что надо действовать быстрее.

Саманта повела меня за собой по коридорам и выдала мне старые армейские вещи.

Я сиплю сквозь зубы от резкой пульсирующей боли, осторожно продеваю правую здоровую руку в рукав тяжелой ватной куртки, с левой — раненой — ловить вообще нечего. Плечо горит огнем, и каждое малейшее движение отзывается тупой вспышкой боли. Кое-как, помогая себе зубами, я натягиваю этот дубовый бушлат. В нос бьет запах нафталина, сырости. Ткань жесткая, грубая, совсем не то, что нынешняя «цифра» или многослойная мембрана нового образца. И за это спасибо! Не выставили голым на мороз! На улице минус, а мое снаряжение превратили в лохмотья.

Я пытаюсь свести плечи, чтобы застегнуть пуговицы, и тут же хриплю от неожиданного спазма. Куртка откровенно маловата, она жмет в груди, а жесткий шов на левом плече садится аккурат на перевязаннуюрану. Нить шва с силой вдавливается в бинты, дергая порванные мышцы. В глазах на мгновение полыхает белая вспышка, а во рту появляется металлический привкус крови — ясо всей дури прикусил губу, чтобы не заорать от боли.

— Твою ж мать… — шепчу я в темноту, замирая и боясь даже выдохнуть.

Повязка под курткой теплеет — походу, шов растревожил края раны, и кровь снова потекла по коже. Ткань натягивается на спине так, будто сейчас треснет пополам. Пройма рукавов врезалась в подмышку, сковывая движения, рукава едва закрывают запястья.

Теперь штаны — тяжелые, ватные, тоже из старыхармейских запасов. Каждое движение, когда я наклоняюсь и продеваю ноги в штанины, отдает адской вспышкой боли в раненое плечо. Кое-как натягиваю их на талию, но они едва доходят до щиколоток и трещат в паху при каждом шаге. Маловаты, как и куртка. Пояс врезался в кожу, а грубая ткань натягивается так, что колени не согнуть.

Дальше — ботинки. Никаких современных удобных берцев, только старые дубовые сапоги на толстой подошве. Я буквально втискиваю в них ноги, обмотанные портянками. Пальцы сразу упираются в жесткий носок — обувь жмет безбожно, каждый шаг отзывается тупой болью в зажатых ступнях.

Я медленно, стараясь не шевелиться, застегиваю пуговицы снизу вверх. Дышать становится все тяжелее с каждой пуговицей. Боль осталась, боль продолжает тупо пилить изуродованное плечо при каждом вздохе, зато теперь я не сдохну от холода.

Сначала я едва переставляю ноги, шатаясь от стены к стене, цепляясь за стены здоровой рукой. Но с каждым метром, страх за Кристину разгоняет кровь. Солдатская подготовка берет свое: тело вспоминает, как работать через «не могу». Адреналин бьет в голову, заглушая кровь. Я ускоряю шаг. Перехожу на тяжелый, рваный бег. Швы на плече пульсируют дикой болью, в ушах стучит собственное сердце. Я бегу по коридорам Ковчега к выходным шлюзам, мимо ошарашенных прохожих, не обращая внимание на крики за спиной. Я должен успеть. Я выполню миссию, спасу свою девочку, даже если мне придется разорвать это тело на части.

— Да остановись ты, не беги, я не успеваю! — кричит Саманта вслед.

Я резко останавливаюсь и поворачиваюсь к ней.

— Спасибо, доктор Джонсон, спасибо за помощь, за то, что примите Кристину. За то, что рассказали про мою маму… От отца я слышал другую историю…

— Не за что, Максимилиан, это я сделала в память о Хелен и потому, что ты меня предупредил об опасности. Береги себя, молодой человек, и не подставь под удар Ковчег, здесь сотни людей, которых нужно спасти!

Стоило переступить порог Ковчега, как темнота ослепила — вокруг не видно не зги, хоть глаз коли. В лицо с силой ударил ледяной ветер. Мне надо добраться до машины, которую я спрятал примерно в километре отсюда несколько дней назад.

Глава 37. Кристина

— Беги-и-и-и! В машину! — истошно орет Кай, перекрикивая рев мотора. Он делает то, чего я никак не ожидаю: вместо того чтобы прыгнуть в салон, он с силой толкает меня к пассажирской двери, намертво запечатывая меня своим телом. Я больно ударилась лопатками о кузов, дыхание перехватывает. Кайен тарахтит за моей спиной, если тварь протаранит радиатор, мы останемся без транспорта. Кай достает из-за пояса нож и принимает удар на себя. Кабан врезается в него с глухим звуком. Весь этот огромный вес обрушивается на Кая, но он держит удар, неестественным, диким усилием уводя зверя в сторону от машины, подальше от капота. Оба они валятся на жесткий каменистый наст. У меня внутри все обрывается. Я вижу, как кабан яростно мотает головой, пытаясь разорвать парня. Острый как бритва клык с треском прорезает плотную ткань бушлата на бедре Кая. Темная, почти черная жидкость почти мгновенно бьет фонтаном из раны, окрашивая серый снег. Кай хрипит, его лицо искажается дикой болью, но он не отпускает зверя. Если он ослабит хватку сейчас — кабан перекусит ему горло. С яростным криком, вложив всю силу, Лесли наносит ответный удар. Сталь глубоко, по самую рукоять, погружается кабану под основание черепа. Зверь издает пронзительный визг, который бьют по барабанным перепонкам. Его туша дергается, копыта скребутся по обледенелой земле, и с тяжелым вздохом, он заваливается на бок. Наступает мертвая тишина, нарушаемая только гулом автомобиля.

— Кай! — я падаю перед ним на колени, пальцы трясутся так, что я едва могу нащупать его плечо. — Кай, ты как? Можешь встать?

Он тяжело дышит, его зубы стучат от шока, кровь на штанине начинает густеть и покрываться ледяной коркой.

— Живой… — выдавливает он через силу, хватаясь за мою руку. — Кость цела. Артерию не задело. Помоги… приподняться.

Кай с трудом опирается на мое плечо. Из его груды вырывается глухой стон, но он находит в себе силы опереться на здоровую ногу. Его шатает, лицо бледное, но он идет сам. Припадая на раненую ногу, делает шаг, затем второй, волоча поврежденную ногу по снегу.

Мы добираемся до открытой двери. "Кайен" цел. Мотор работает, лучи фар все так же освещают вулканическую зиму,