Фантастика 2026-151 - Сергей Тамбовский

— Там живут работники Чернобыльской АЭС, так что сплошные атомщики там. Ну и обслуживающий персонал с охраной.

— Был я в таких городах, городках, если точнее — в Сосновом Бору, где Ленинградская АЭС, и ещё в одном, не помню названия. Народ там правильный живёт, ничего не скажешь. А зачем тебе туда вдруг понадобилось, в эту Припять?

Я пощелкал мозговыми клетками и решил вывалить всё, как есть, Семёныч мужик тёртый, его разными легендами не проймёшь.

— Понимаешь, в чём дело… там на этой Чернобыльской станции в конце апреля должна случиться страшная авария… самая большая в истории человечества, если всё пойдёт так, как задумано…

— Должна случиться? — наморщил он лоб, — ах да, я вспомнил про твой дар видеть будущее… кстати насчёт моей смерти дар этот поднаврал.

— Ну так мы же меры приняли, вот история и поменялась немного. Вот и тут надо что-то сделать, чтобы потом не было мучительно больно.

— А что же ты с этим в КГБ не пошёл, у тебя же вроде тесные контакты с ними были?

— Были да сплыли, — скромно ответил я, — к тому же я ходил в КГБ, как же, там посмеялись и сказали, чтоб я больше никому не говорил про это. Во избежание.

— А про что про это-то? — уточнил Высоцкий.

— Да взорвётся нахер вся эта станция… точнее её четвёртый блок, в атмосферу при этом попадёт дикое количество радиации.

— Ядерный взрыв будет?

— Нет, тепловой, но от этого никому легче не станет.

— Время? — спросил он.

— 26 апреля, час двадцать три ночи.

— Причина взрыва?

— Нарушение регламента работ, вытащат почти все замедляющие стержни неазирая на строгий запрет в инструкциях, вот и начнётся там неконтролируемая реакция.

— И что ты сможешь сделать с этим?

— Я два дня над этим думал, в результате родил план… даже два плана, с буковками А и Б. Если интересно, могу озвучить.

— Интересно конечно, озвучивай, — согласился Семёныч, тогда я вытащил из кармана давешнюю тетрадочку и начал свой рассказ.

Уложился в десять мину, во время которых Высоцкий наигрывал что-то на своей гитаре, глядя в окно.

— Теперь понятно, для чего тебе понадобился я.

— Тебя задействуем только в крайнем случае, — скромно ответил я, — если всё остальное не поможет.

— Хорошо, — наконец-то объявил он приговор всему моему замыслу, — я вписываюсь. Сейчас надо утрясти вопрос с Янкловичем. Когда, говоришь, лучше всего туда подъехать?

— Наверно 24–25 апреля будет самое оно. Успеем осмотреться.

— А теперь пошли к гостям, они поди заскучали уже.

Вернулись к столу, а там по всем признакам никто и не думал скучать — Маринка выдвинулась в центр внимания, и народ пытал её, по-видимому, на мой счёт. При появлении нас расспросы сами собой прекратились.

— Валера, — сказал Высоцкий Янкловичу, — можно тебя на пару минут?

И они опять вышли, а гости уже конкретно насели на меня. Интересовало их буквально всё об Америке и об американских артистах. Пришлось отдуваться. Но эти двое довольно быстро вернулись, и Высоцкий обратился прямо ко мне.

— Вопрос улажен, — сказал он мне и тут же перешёл на другую тему, — ты вроде бы раньше песни хорошие писал? Ничего нового у тебя не появилось?

— Ну ты же сам знаешь, какой у меня голос, — отвечал я, — так что спеть я, увы, не смогу. Наиграть разве что. Лучше на баяне, но можно и на рояле.

Баяна тут, конечно, не нашлось, но рояль имел место в соседней комнате. Публика плавно передислоцировалась туда, а я сел за клавиши и мучительно стал припоминать, что же такого популярного должно появиться в конце восьмидесятых. Не вспомнил, поэтому плюнул и взял за основу 90-е. Вжарил для начала «Отшумели летние дожди» незабвенного Шуры, продолжил «Паранойей» Носкова и отполировал «Не дай ему уйти» Леонидова. Напевал потихоньку, как же без слов-то. По окончании концерта наступила мёртвая тишина.

— А что, мне нравится, — нарушил, наконец, молчание Семёныч. — Необычно, но живенько так. Из Америки привёз что ли?

— Из неё, родимой, — не стал отпираться я. — Однако ж и ты бы что-нибудь новенькое исполнил, не всё же мне одному отдуваться.

— Сейчас тост скажу и спою, — пообещал он.

Разлили остатки того, что на столе стояло, Семёныч встал и заявил, глядя прямо мне в глаза:

— За тех, кто не сдаётся!

И выпил, запрокинув голову назад, а затем взял в руки прихваченную в своём кабинете гитару и спросил у всех уже, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Что спеть, старенькое или недавнее?

Народ пошумел, и большинство выбрало свежее, а я скромно добавил, что ещё лучше, если б он исполнил то, что сегодняшней ночью написал, когда я звонил ему.

— Это ещё сырой материал, — отпёрся Высоцкий, — над ним работать и работать. А с начала года у меня три новые песни появились, слушайте.

И он исполнил эти три новые песни… одна, на мой взгляд, была совсем уж провальной, про любимых Семёнычем коней, но ни до Привередливых коней, ни до Погони не дотягивала метра на два. А остальные две получше, конечно, были, первая на злобу дня, про кооператоров и кооперативы, вторая сказочная, с Бабой-Ягой и Кощеем Бессмертным, но драйв, присущий творчеству барда в 70 годы, увы, куда-то испарился. Тем не менее, собравшиеся приветствовали все три песни бурными и продолжительными одобрениями… ну и я решил не отставать от остальных, выразил неподдельный энтузиазм.

А тут кое-кто и по домам начал собираться. Высоцкий спросил у меня о планах:

— Когда обратно-то едешь? Ночевать есть где?

Я признался, что еду завтра, а ночёвкой как-то не озаботился.

— Ну значит у меня заночуешь, — твёрдо сказал он.

— Спасибо, родной, — поблагодарил я его, — Марину вот тоже где-то разместить надо?

— Так вы не вместе спите? — удивился он.

— Пока что нет… да, и мне бы парой слов с Мироновым перекинуться бы надо, — вспомнил я об ещё одном насущном деле.

— Так перекидывайся, — дал добро Семёныч, — пока он не ушёл с концами.

Я подошёл к Андрею, тот и верно собирался уже домой, стоя у входной двери и прощаясь с Мариной.

— Андрей Александрович, — негромко