"Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 - Харальд Хорф

сейчас, когда мышцы расслабились в подвешенном состоянии и тело вытянулось на 3–4 сантиметра, и то — коротышка. Яркая и видная супруга, привлекательная даже на пятом десятке, о муже отзывалась уважительно, лишь когда речь шла о ювелирном искусстве. В остальном в её речах сквозило: тряпка! Выручать его бросилась, потому что в их паре именно женщине выпала роль мужика, а не Аркадию.

И член у него был очень маленький, синий. Наверно, замёрз на морозе, пока неостывшие останки покачивались на ночном ветру. Леонид вернул простыню на место.

В машине поделился с шефом сразу двумя идеями.

— Мы проезжали по Советской, там большая вывеска: «Аметист» и чуть поменьше: «Изготовление и ремонт ювелирных изделий». Центровое место в городе! Сидящие там мастера наверняка были в поле зрения покойника. Пофиг его записи, ювелиры города и так на виду. Я бы сходил. Помните украинского ювелира и его опекуна в мастях и в авторитете?

— Которого ты вынудил меня послушаться, хоть надо было арестовать за одну только бандитскую рожу… Ладно, тряси «Аметист». Но меня высади около следственного изолятора, потом вернёшься.

Областной СИЗО располагался на окраине, «волга» поехала туда, аккуратно вписываясь в повороты. Песка и соли здесь не сыпали, задние колёса на «всесезонной» резине легко соскальзывали в занос, достаточно едва переборщить с нажатием на газ. Зато лёд неплохо залепил выбоины на дорогах.

— Мне нужен час. Максимум — полтора. Постарайся уложиться в это время.

Громов отправился к служебной проходной, свободной. У второй толпились люди, ждали на улице, невзирая на холод, рассчитывая передать что-то разрешённое заключённым.

Леонид снова взял курс к центру города. Советская была одной из главных улиц левобережья, проходящая вдоль реки. «Аметист» располагался в старинном доме дореволюционной постройки, мастерская спряталась в глубине, отгороженная от общего зала крепкой дверью, оббитой металлом. Над окошечком, напоминавшем бойницу для выдачи денег в заводских бухгалтериях, значилось: «мастер Левинзон М. А.»

Молодой человек в очках с очень выпуклыми линзами рассмотрел удостоверение и брякнул невпопад:

— Таки вы хотели что-то заказать у маэстро Левинзона?

— Если бы хотел заказать или купить, достал бы деньги, а не удостоверение Прокуратуры СССР. Гражданин Левинзон мне нужен для беседы.

— Ох… Ну что же, проходите.

В отличие от украинского еврея-коллеги, местный мастер представлял типаж барина, не унижающегося до традиционных причитаний: «ой вей, как всё дорого, и дальше будет только хуже…», наоборот, лучился самодовольством. Он был толстый, пухлогубый, голова накрыта шапочкой чуть больше ермолки, выбритое лицо к полудню уже подёрнулось упрямой щетиной, при желании ювелир запросто отрастил бы бороду не хуже, чем у хасидов, и прекрасно смотрелся с Торой в руках.

— Прокуратура СССР? Кто только не приходил к Моисею Абрамовичу, но от Генерального прокурора — впервые. Ему понадобилось особенное обручальное кольцо для любимой дочки на свадьбу?

— Увижу Генерального — непременно передам ваше предложение. Я присяду? — Леонид опустился на единственный стул в мастерской около кресла ювелира, не снимая пальто, только шапку в руки взял. — Сегодня, гражданин Левинзон, повод несколько иной и печальный. Вы слышали, что вчера найден повешенным ваш коллега — Аркадий Вершинин?

— Как в анекдоте… Пришёл русский к еврею и вместо «здрасте» сразу нанёс обиду, — ювелир откинулся в кресле и переплёл пальцы на животе. — Как вам не стыдно, ну какой он мне коллега?

— А в чём разница?

— Ювелир — это художник металла и камня. Вершинин тоже когда-то был, говорят, ювелиром. Но продал искусство золотому тельцу. Организовал производство колец, серёг и подвесок параллельно Красносельскому и Костромскому заводу, незаконное, нелегальное, опасное. Говорите, повесился?

— Или повесили. Мы не закончили расследование.

— Как у вас говорят: сколько верёвочке ни виться, не знаю, какие у него были покровители, всё равно рано или поздно погорел бы, останься в живых. Слишком большой размах. Они вдвоём с супругой столько давали на чёрный рынок, что мешали нам, честным и законопослушным. Не удивляюсь, что слухи доползли аж до Москвы.

— Таки я вас умоляю! — Леонид не удержался, чтобы чуть-чуть не поддразнить собеседника. — Честные… Скажете, у вас, в отличие от Вершинина, всё кристально чисто?

— Проверяйте. Миллиграмм в миллиграмм. Бумажка к бумажке. Расход золотого припоя строго по норме. А бывает, за особо качественную и быструю работу ценители искусства могут подарить мне и 50, и 100 рублей сверх кассы, но какое же это преступление? Тем более никто меня за получением подарка за руку не схватил и не схватит.

— Похвально. Давайте начистоту, Моисей Абрамович. Против вас лично у меня ничего нет, и копать не собираюсь. Но вы только что пожаловались, как промышленники-нелегалы отбирают у вас часть клиентуры.

— Я без куска хлеба с маслом не останусь, — насторожился еврей. — Что вы хотите?

— Имена работавших на Вершинина. Я склоняюсь к версии, что его устранил конкурент, желающий прибрать его бизнес к рукам и развернуть ещё шире. Если мы надаём по рукам и этому деятелю…

— Кто это?

— Называть фамилию не буду, тайна следствия, и он пока на свободе.

— Какой-то неравный гешефт! — ювелир расцепил пальцы, чтоб выписать руками в воздухе протестующий жест. — Я вам фамилии называю, вы мне — нет. Понимаете, чем рискую, натравливая вас на, как вы выразились, на «коллег»?

— Первое. Обойдёмся без протокола, ваша фамилия нигде не всплывёт. Допустим, фамилии я узнал от безутешной вдовы. Кошерный вариант? Второе. Я буду весьма благодарен вам за эту информацию. Как вы думаете, не окажется ли полезен такой контакт в Прокуратуре СССР? Против закона не пойду, но порой, не выходя за его рамки, можно порой составить совершенно иной взгляд на вещи.

— Ваш напор и ваше нахальство мне нравятся, молодой человек, — перековался Левинзон. — Проверьте, у вас наверняка среди предков затесались евреи, это не шутка, а комплимент. Я назову вам шесть бывших ювелиров, перешедших подёнщиками к Вершинину, все из Костромы. Из Красного Села не знаю никого. Уверен, хотя бы часть кинется писать чистосердечное признание, спасая себя, а на самом деле утопая глубже. Жалкие, ничтожные люди, как говорил Паниковский. Берите бумагу, пишите. А также оставьте свой телефон. Не дай Бог, конечно, но в мире случаются неожиданные казусы.

Благодаря сговорчивости Левинзона Воронов вписался в отведённые полтора часа, причём, около половины времени заняла скользкая дорога. Айварс, гоняя на «ласточке» полгода, не причинил ей ни единой царапины, очень не хотелось её разложить