Тёмный Восход - Азат Туктаров

Молись всем своим богам, парень, а потом считай до трёх вслух, чтобы я знал, когда нажать на курок!».

Я думал, что парень распустит слюни и будет молить о пощаде, но он всё так же молча смотрел на меня! Я пнул его и приставил к грязной башке свою пушку, надеясь добиться хоть слово о прощении.

Но так и не услышал от него ничего. Я был нетрезв, молод, задорен и всегда держал своё слово!

И я убил его! Прострелил ему голову, забрызгав кровью и мозгами всю землю перед заведением. На звук выстрела сбежались люди, но я уже был далеко от тех мест, проносясь по спящему городу на своём пёстром «Летуне»! Да, славная была лошадка!

Он пришёл ко мне на третью ночь после бессмысленного убийства! Сел возле спальника и стал смотреть на меня, как тогда, перед смертью.

Я лежал ни жив ни мёртв. Не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, но видел его также, как вижу сейчас вас.

Парень был умыт и чист, я узнал его по глазам, в которых по-прежнему была мольба. Губы его шевелились, обращаясь ко мне, но я не услышал ни звука, ни вздоха.

Полчаса он мучил меня присутствием, потом встал и ушёл в ночь. Я очнулся от сна в холодной испарине в мешке на краю лагеря перед погасшим костром и больше не смог уснуть до утра.

В следующую ночь я употребил перед сном кварту хорошего бренди. Выкурил сигару и лёг спать под звёздами в центре лагеря у самого костра.

Нищий явился и в этот раз! Парень сидел около меня на корточках, тянул ко мне руки и о чём-то просил, умолял меня.

Губы его двигались в неслышном разговоре, гримасу ужаса и боли я видел на его лице! Ему что-то от меня было нужно, но, что я никак понять не мог!

В отчаянии паренёк схватил палку и что-то написал на земле. Затем встал, бросил её и ушёл от меня, растворившись в ночи.

Вскоре стало светать. И ещё одна ночь без сна одурманила меня и сделала мою голову пустой и гулкой, как бочка из-под имбирного эля.

Я не знал, как избавиться от этого наваждения! Я обессилел от бессонницы и страха!

С той поры я ждал каждой ночи как судного дня. Она наступала, и мой нищий опять приходил ко мне и о чём-то просил меня. Наконец, однажды я взмолился:

«Послушай меня, несчастный, — сказал я ему. — В том, что с тобой случилось, есть, конечно, моя вина! Но не я же привёл тебя под забор того злополучного салуна и уложил на моём пути, чёрт возьми!

Ну не пристрели я тебя тогда, кто-нибудь другой это сделал, или бы ты сам отдал богу душу от болезней и голода! Ведь так, приятель?!»

Парень слушал меня очень внимательно, затем пошевелил губами, показал на свой рот и замотал головой.

«Ты что, немой?!» — вскричал я в изумлении. Он закивал в знак согласия и впервые улыбнулся мне.

«Так что же тебе надо от меня, немой? Зачем ты тревожишь мой сон и не даёшь уснуть?».

Несчастный протянул ко мне обе руки, затем скрестил их на груди в районе сердца и заплакал. Я ничего не мог понять и смотрел на него во все глаза, полными ужаса и скорби. Паренёк поднялся от меня и так со скрещёнными руками исчез в темноте, среди ярких звёзд.

В следующую ночь моя жертва пришла в последний раз, и я даже не удивился, увидев его рядом. Парень долго смотрел на меня, затем полез к себе за пазуху и достал оттуда большой кусок бумаги.

Он развернул его, держа перед собой на вытянутых руках, так чтобы я мог видеть полностью. И даже потряс этим куском, привлекая моё внимание.

Я пригляделся и рассмотрел на бумаге корявые, коричневые буквы и слова, выведенные почерком ученика — первогодка. Я прочёл их. Там было написано «Прости немого Джека».

Я спросил: «Немой Джек — это ты?».

Парень закивал головой. Тогда я сказал:

«Конечно, я тебя прощаю. Но только не пойму за что? Я тебе принёс смерть, а ты просишь у меня прощения. В чём твоя вина передо мной?».

Он улыбнулся, свернул и засунул обратно свою бумагу, встал и ушёл, покачав на прощание головой. Больше он ко мне не приходил.

Клычков замолчал, тишина воцарилась на террасе летнего дачного домика. Злые зимние ветры стихли как будто бы в лёгкой задумчивости от услышанного.

Но от чего-то жалобно скрипнула лампа, торчащая на голом проводе из крыши веранды. И все звуки вернулись снова на свои места.

Завыл ветер. С шумом то ли чихнул, то ли фыркнул кот Мотолыжников. Брунгильда, восхищённая рассказом старого вампира, подошла к нему и негромко произнесла:

— Вот не повезло мальчику!

Андрей Андреевич взглянул на неё снизу вверх, затем перевёл глаза на занервничавшего от неизвестных дальнейших перспектив олигарха. Через минуту старый вампир снова заговорил:

— Тогда я ничего не понял. И не мог понять оставшуюся мне обычную человеческую жизнь, за что просил прощения немой Джек! Но став тем, кем я стал теперь, кажется, понимаю, что имел в виду мой нищий!

Он вздохнул, опять откинулся в кресло и оттуда проговорил громко и ясно, чтобы услышали все:

— Мы все идём к смерти! Тем, кому повезёт, находят её, а тем, кому нет, ищут её вечно!

— Роман Акакьевич, вы бы что выбрали, вечное существование или обычную смерть? — обратился Клычков к Дюну.

В голове Романа вспыхивали и гасли разные звёздочки, обрывки мыслей и прочие остатки мозговой деятельности. Только ясный ответ на поставленный грозным стариком вопрос никак не приходил.

Брунгильда опять подошла к олигарху, присела рядом, обняла его одной рукой и нежно произнесла:

— Ну конечно, Роману Акакьевичу ближе вечная жизнь! А как же иначе! Зачем же тогда простому смертному столько…эээ…как это по-народному, по-обыденному — столько бабла!

Термин «бабло» странным образом оживил господина Дюна, встряхнул его и привёл внутреннее состояние в более обычный порядок. Отчасти протрезвевший мужчина стряхнул с себя Брунгильду Козинскую.

Олигарх по-боевому сел прямо на топчане и смело окинул взглядом всю верандуу, которая ждала от него ответа. Такая ситуация ему была известна, и он всегда находил выход из неё.

— Я вижу, вы, ребята, здесь крутые и не замороченные, — начал олигарх, — и догадываюсь, что не лишены тёплого чувства к деньгам.

— Вы знаете, кто