Позиция Сомина - Павел Смолин

— Может и не все, — заметил Костя. — В средние века такое называлось «цеховой солидарностью».

На истфак подумывал поступать.

— Козлы! — злобно вытер нос рукавом рыжий.

— Вот и купили мяса, — подвел я итог и пошел в сторону выхода. — Ладно, пошли чего-нибудь с краю найдем — я по пути видел пару приличных туш. И буду рад, если гиря останется в кармане, — обернувшись на ходу, протянул Виктору институтскую собственность.

— Он людей обвешивает, а виноват — я? — возмутился Витя.

— Хочешь — прям щас милиционера позови, расскажи ему, — отвернулся я. — Это, — широко развел руками. — Цех, как Костя говорит. Рука руку моет. Уверен, Андреич бы нам нормальный кусок по честной цене продал, — добавил еще претензию.

Задолбал Витя, на него никакого дзена не напасешься.

— Вот из-за такого отношения все проблемы в обществе! — начал Лапшин читать нотацию. — Ты, Юра, единоличник и приспособленец! Вместо того, чтобы как подобает комсомольцу, бороться с обманом…

— Так борись, Витя, — остановившись, обернулся я. — Вон, смотри, милиционер! — указал на ряд справа, где мужик в форме лейтенанта покупал кедровые орехи.

— Да брось ты, Вить, — вмешался Марат. — А ты не провоцируй, Юра.

— Устроили грызню на ровном месте! — поддакнул Костя. — Такой день был хороший, а вы его портите.

Будучи взрослым, я первым протянул Виктору руку:

— Забыли?

— Забыли, — буркнул он, но руку пожал нормально.

— Где гирю-то спер? — хохотнул я для закрепления мира, когда мы двинулись дальше.

Пацаны заржали.

— Не спер, а честно еще в школе в дурака выиграл, — хмуро ответил усатый.

— Ты же говорил «институтская»? — напомнил Костя.

Витя стыдливо отвел глаза. Тот еще правдоискатель.

* * *

В следующий понедельник я встречал Юриного отца в хорошем настроении, и набирающий силу октябрь с его серым небом, холодным ветром и мелкими, холодными дождями мне не мешал — под аркой нашего двора сухо и штиль.

Справа, на асфальте, неизменный мешок с посудой, слева — тяжелая, лишенная малейших намеков на дизайн и брендинг, коричневая коробка. Долг мой велик и бесконечен, но к нему прилагается «дисконт» за «я об этом не просил», поэтому в какой-то момент я смогу сказать себе «все, отдал». Немножко, через оптовую продажу молока по понедельникам, уже отработал, а сейчас делаю первый ощутимый вклад в домохозяйство Соминых. Ох и влетит от Алексея, чувствую — цена-то вот она, прямо на коробке выбита: сорок три рубля шестьдесят девять копеек.

Приходить сюда и прятаться от дождя в арке по утрам уже привычно, и не только мне.

— А ты — сын Алешкин, наверное? — спросила бабушка в черном платке и с бидоном.

— Похожи, точно сын, — заметила бабушка в платке белом и тоже с бидоном.

Как на праздник ходят, «по симнац»-то молочка прикупить. Я боялся — подружкам расскажут, а там и до контрольной закупки и позорного увольнения Алексея недалеко, но бабушки с пониманием — «по симнац» тишину любит.

— Сын, — ответил я. — Юрой зовут. А вас?

— Авдотья Викторовна, — представилась бабушка в черном платке. — А это подруга моя, Клавдия Андреевна, — представила бабушку в белом.

Тезка вахтерши.

— Очень приятно, — продолжил я.

— Учисся? — спросила Авдотья.

— Учусь, на учителя русского языка и литературы, — кивнул я.

— А отец тебя, значить, подкармливает, — рассмеялась она.

— Ась? — не поняла Клавдия Андреевна.

— Сына Лешка кормит! — объяснила ей подруга.

— А-а-а, — поняла та. — Сын как лось жрет, лучше б внуков привел!

Неправильно поняла.

— Тьфу, совсем ум потеряла, старая! — махнула на Клавдию рукой Авдотья.

Ругается, но любит и заботится. Вдалеке, слева, послышался знакомый рокот двигателя.

— Как внуки ваши? Взрослые уже поди? — поддержал я беседу.

— Взрослые, слава Богу, — звякнув бидоном, перекрестилась Авдотья. — Уж и правнуки есть, а меня Бог все не приберет никак, — вздохнула.

— Ты че крестисся? — обратила внимание Клава. — Студент жа. Этот… Аметист!

— Та ну тя, — отмахнулась Авдотья.

Успевший нарасти рокот достиг пика, и перед аркой остановился молоковоз. Бабушки потеряли ко мне интерес и поспешили к вылезающему с большим бидоном в руках Алексею. Тоже привык. Я поднял коробку, прижал ее к груди, высвободил руку и ей подхватил мешок.

Когда я подошел, отец Юры как раз успел наполнить бидончик Клавдии Андреевны.

— Че это у тебя? — выпрямившись, заметил он.

— Подарок, — честно ответил я, прошел мимо Алексея и поставил коробку на его сиденье. — Маслобойка электрическая, — пожал протянутую им руку.

— Ско-о-олько⁈ — увидел цену Алексей.

Надо было другой стороной повернуть.

— До краев лей! — приняла на свой счет Авдотья Викторовна. — Сколько я еще мокнуть должна?

Чертыхнувшись, отец Юры наклонился и звякнул краями бидонов друг о дружку. Пользуясь моментом, я добавил:

— Мне как шахматисту стипендию повышенную дали, я твои пятнадцать добавил. Маме полегче будет.

— Н-на себ-бя трать! — недовольно буркнул Алексей.

— Так есть все, — ответил я. — Еда, одежда. Я за деньги только хлеб раз в четыре дня покупаю, и один раз на мешок соли со всеми скинулся.

Наполнив бидон Авдотьи и без счета убрав отданные ей «симнац» в карман, Юрин отец выпрямился и нахмурился на меня:

— Д-даже ес-сли п-повышенная! На к-кн-нижку к-клади! Нам нич-че не н-надо!

— Пойдем в кабину, чего мокнуть? — предложил я и пошел вдоль капота.

Тепло, приятно. Зимой еще приятней будет.

В кабине, пока Алексей усаживался на сиденье с коробкой на коленях, я продолжил:

— Тебе, может, и не надо, а у мамы руки поди устают, пусть хоть что-то не руками, а техникой делает.

— Она д-делает, а я ч-что, жел-лезный? — возмутился Алексей и пошел в атаку. — Вз-зрослый стал? Д-деньги п-появились?

— Какие это деньги? — не выдержав, хохотнул я.

Смешные советские рубли в смешном количестве.

«Шлеп». Затылок обожгло, голова дернулась. Такого воспитания нам не нужно.

— Спасибо, папа, — я открыл дверь и спрыгнул на асфальт.

— К-куда п-пошел? Ст-той! — спрыгнул со своей стороны Алексей.

— Деньги — это когда их руками зарабатывают, — сымитировал я обиду. — А не когда за шахматы и