1977 - Александр Александрович Скок

На чердаке, под маленьким окошком, затянутым паутиной, я и устроил себе временное убежище. Рядом на пыльный пол положил кусок ржавой арматуры. Нашел его в сарае среди старого хлама. С этой железякой в руке становилось немного спокойнее. Как в детстве, когда под кроватью прятался от ночных кошмаров, держа в руках плюшевого мишку. Только сейчас мишка был стальным и холодным.

Дверь на чердак запиралась изнутри. Какой-то шутник приделал сюда шпингалет, а вот снаружи не было даже ручки. Захлопнешь дверь – и все, ты заперт. Именно это меня и устраивало. Внизу, в доме, было опасно. Незваные гости могли в любой момент заявиться в дом, решив, что это хорошее место, чтобы переждать ночь. А в нем я – спящий, беззащитный, как новорожденный. Пуля в лоб, и дело с концом. Или нож под ребро. Для них это, наверное, как комара прихлопнуть.

А на чердак вряд ли кто полезет. Кому охота шастать в этой темноте, полной пыли и пауков? Пусть остаются внизу, в своем логове. А я здесь, наверху, в относительной безопасности. Надеюсь. Потому что где-то глубоко внутри, под ложечкой, поселился страх. Страх липкий и холодный, как могильная земля. И этот страх шептал мне, что ночь будет долгой. Очень долгой. И что рассвет может не наступить. Никогда.

Я тихо щелкнул шпингалетом, запер дверь и перебрался на матрас. Привалился спиной к шершавой деревянной стене, слушая. Снаружи царила тишина, такая густая и плотная, что казалось, ее можно потрогать. Тишина, в которой каждый шорох, каждый скрип казался ударом грома. Только изредка где-то под полом раздавалось тихое шуршание. Мышь. Или что-то похожее на мышь. Что-то, что скреблось и копошилось в темноте.

Запах старых газет, пыли и мышиного помета въелся в ноздри. Сначала он казался невыносимым, но уже через час я почти перестал его замечать. Знаете, так бывает, когда привыкаешь к зубной боли – она никуда не исчезает, просто отступает на задний план, напоминая о себе лишь изредка острой, колющей вспышкой. Вот и запах стал частью этого места, частью этой ночи, частью меня самого.

Если бы сейчас был горячий чай, крепкий и сладкий, и банка тушенки, разогретая на маленькой спиртовке, тогда, пожалуй, можно было бы сказать, что день удался. Но ни чая, ни тушенки, конечно же, не было. Только холод, пыль и гнетущая тишина. И еще голод. Он скребся внутри, словно еще одна мышь, только гораздо более настойчивая и требовательная. Желудок урчал и подвывал, напоминая, что его давно не кормили. Он требовал свою долю, свою жертву.

Я решил, что сон – лучшее лекарство от голода. По крайней мере, на какое-то время. Лег на жесткий матрас, положив под голову скомканное одеяло. Закрыл глаза, пытаясь отогнать навязчивые мысли. Но они лезли в голову, как тараканы, напоминая о том, что происходит вокруг.

Заснуть получилось не сразу. Сознание цеплялось за каждую мелочь, за каждый шорох. Но потом, когда усталость взяла свое, меня словно вырубило. Провал в черную, беспросветную бездну.

Днем это место казалось мертвым, выпотрошенным. Но ночью… ночью оно оживало. Не в хорошем смысле, нет. Как оживает старая рана, начиная гноиться и пульсировать от боли.

Меня разбудил звук. Свист. Беспилотник. Машина смерти. Он кружил где-то рядом, совсем близко от моего укрытия, будто вынюхивая добычу. Пролетел несколько раз, зависая на мгновение, а потом так же внезапно исчез, растворившись в ночной тьме, оставив после себя лишь гулкое эхо и ощущение липкого, ледяного страха.

После его исчезновения снова воцарилась тишина. Ночь становилась все холоднее. Хорошо, что у меня было пальто и одеяло. Они худо-бедно согревали. Но укрываться с головой я не решался. Боялся пропустить звук, который возвестит о вторжении. Звук, который может стать последним, что я услышу в своей жизни.

Вот что еще интересно. Почему так холодно? Сейчас же должно быть лето. Или… если здесь война… может быть, это ядерная зима? Почему нет? В этом безумном мире все возможно. Кто знает, что здесь произошло на самом деле? Надеюсь, радиация не зашкаливает. Хотя… какой смысл волноваться о радиации, если шансы дожить до завтрашнего вечера ничтожно малы? С другой стороны, вряд ли те мужики ошивались бы здесь, если бы вокруг было радиоактивное пекло. Но… кто знает, что у них на уме? Может, они просто отморозки, которым все равно. Или, может, они и есть порождение этой радиации, мутанты, которым она нипочем?

В голове всплыли воспоминания. Об Ане. Почему-то именно о ней. О Юльке я совсем не думал. И мне стало немного теплей.

Второй раз меня разбудили звуки куда более странные, чем свист беспилотника. Те звуки были хоть и зловещими, но понятными. А эти… эти словно пришли из другого мира, из какой-то извращенной пародии на реальность. Казалось, что-то двигается по улице. Но что именно, разобрать было невозможно. Не машина. Определенно не машина. Слишком… неправильно.

Это был микс из тонкого визгливого писка, словно от смазанных шестеренок, и тяжелых, размеренных шагов. Шагов, от которых дрожала земля. Шагов, в которых не было ничего человеческого. Ни ритма, ни легкости. Только тупая, неотвратимая тяжесть.

Я уже было собраться встать и выглянуть в окно. Любопытство – опасная штука. Как ржавый гвоздь, оно может зацепиться за тебя и занести заразу. Но потом я одумался. Во-первых, снаружи была такая тьма, что хоть глаз выколи – все равно ничего не увидишь. Во-вторых… Кто знает, что умеет это нечто, что бродит по дороге? Оно могло запросто меня засечь. Тепловизор? Радар? Или что-то еще, пострашнее? Что-то, что видит не глазами, а… как бы это сказать… нутром?

К счастью, эта штука – или что бы это ни было – постепенно удалилась. Звуки стали тише, тише, пока совсем не стихли. И снова наступила тишина. Но это уже была не та тишина, что раньше. Она была пропитана страхом, ожиданием. Словно воздух стал гуще, тяжелее.

Посреди ночи где-то вдалеке что-то глухо бухнуло. Звук был похож на взрыв, только приглушенный, будто кто-то ударил кувалдой по наковальне, спрятанной глубоко под землей. Минут через десять – еще один такой же удар. И снова тишина.

Затем проснулся я уже сам, когда тьма на чердаке начала понемногу рассеиваться, уступая место бледным, робким лучам рассвета. Чувство голода притупилось, но зато… зато меня приспичило. По-маленькому.

Делал я это в доме, в одной из комнат. На рассвете хорошо слышны любые звуки, поэтому