Император Пограничья 25 - Евгений И. Астахов

артефакт нивелировал их воздействие, и ментальное оружие, которое покоряло целые миры, здесь едва работало. Его ауры хватало, чтобы вымораживать, но не хватало, чтобы сломать. Бойцы, чьи средства связи Хлад подавил ещё в первые дни, каким-то образом сохранял координацию, словно люди за стенами располагали неизвестным Абсолюту способом связи. Живые не просто держались, они учились быстрее, чем Хлад адаптировал тактику. Город, задыхавшийся неделю назад, обрёл второе дыхание.

Главная проблема заключалась в том, что осада стоила дорого. Каждый день Хлад тратил энергию на поддержание портала, на ледяной саван, окутавший земли, на восполнение потерь, на управление, на регенерацию собственного тела. Расход превышал приход, и кривая медленно, но верно ползла вниз. Ещё неделя в том же темпе, и Абсолют начнёт слабеть.

Три пары глаз, упрятанных глубоко внутри грудных клеток, смотрели на зарево пожара, за которым светились стены людского города. Между Абсолютом и его будущей вотчиной лежали километры горящего леса. Его аура замораживала всё вокруг, и огонь, несомненно, погаснет на пути Хлада, но тварь была ранена: обугленная плоть на левом торсе ещё восстанавливалась, пробоина от каменной башни, пронзившей центральную грудную клетку, затягивалась медленнее, чем должна была, и каждый метр восстановления требовал энергии, которой и без того оставалось меньше, чем хотелось бы. Аура гасила огонь, но часть безмозглых существ, которые потянутся за ним к городу, сгорят в процессе марша. Бессмысленные и совершенно ненужные сейчас потери.

Странные артефакты с городских стен доказали, что умеют крушить скопления его воинов. Снаряды, разносившие лес осколками и пламенем. Машины, изрыгавшие боеприпасы с рунными начинками. Живые научились кусаться и весьма болезненно.

Портал за спиной Хлада, в подвале, стабилизированный его присутствием, пульсировал ровно и глубоко, как второе сердце. Через него придут новые Бездушные. Лес выгорит за день, и к ночи до самого городом останется голое чёрное пространство, непригодное для укрытий, зато пригодное для ускоренного марша.

Осадная тактика себя исчерпала.

Тогда он пойдёт на штурм, личный и окончательный. Хлад выйдет сам, во главе всего, что осталось, пробьёт брешь в стене, через которую хлынет армия, и нанесёт такой урон, после которого город уже не оправится. Больше не станет выжидать, адаптироваться, тратить дни на наращивание численности. Пришло время поставить точку.

* * *

Колонна вошла в Детройт через западные ворота на рассвете, и город встретил их.

Горожане выстроились вдоль улицы, ведущей от ворот к площади Совета, и кричали. Кричали так, что я слышал их сквозь рёв двигателей и грохот гусениц танков, замыкавших колонну. Люди хлопали в ладоши, стучали по стенам, по перилам балконов, по всему, что попадалось под руку, и в криках этих не было слов, только звук — горячий, хриплый, отчаянный звук людей, которым нужно было верить, что победа возможна, и которые увидели доказательство этому в измотанных, грязных, окровавленных бойцах, сидевших на броне и в кузовах грузовиков.

Всем живым необходимо чувствовать, что враг не всесилен. Что его можно ранить, отогнать, побить. Девять дней Детройт жил в осаде, задыхаясь от ментального давления, замерзая под аурой Хлада, теряя людей каждую ночь и хороня надежду вместе с каждым сожжённым телом. Сегодняшний рассвет был первым, когда город мог выдохнуть, и люди выплёскивали это облегчение, как могли. Армию встречали как героев, и я не стал останавливать их, потому что боевой дух стоит дороже боеприпасов.

Бёрка вынимали из машины на носилках. Архимагистр-гидромант лежал без сознания, лицо серое, как пепел, глаза закрыты, а на груди, в том месте, куда ударил некроимпульс Хлада, расплывалось чёрное пятно, похожее на ожог от прикосновения мертвеца. Кожа вокруг пятна побелела и потрескалась, от неё шёл слабый запах, который я узнал слишком хорошо: так пахла плоть, отравленная некроэнергией до клеточного уровня. Дыхание Бёрка было поверхностным, рваным, пульс едва прощупывался, и двое санитаров, снимавших носилки, старались не раскачивать тело.

Ишикава, которую предупредили заранее, ждала у ворот с бригадой. Невысокая японка в медицинском халате, заляпанном бурыми пятнами, обошла носилки, положила ладонь Корнелиусу на грудь, замерла на три секунды с закрытыми глазами и повернулась ко мне.

— Жить будет, — произнесла Ишикава тоном, который не допускал возражений. — Воевать в полную силу — не скоро.

Она кивнула санитарам, и носилки с гидромантом понесли к лазарету. Я проводил их взглядом, убедившись через Воинскую связь, что нить Корнелиуса окрепла — из мерцающей на грани обрыва она стала тусклой, но ровной. Выкарабкается.

Машины второй группы вошли через северные ворота, и раненых также отправили к Ишикаве.

Я стоял на вершине стены, глядя на зарево пожара, медленно пожиравшего лес к северу от города. Дым поднимался столбами в рассветное небо, ветер гнал его на восток, и сквозь дымную пелену багровое солнце лезло над горизонтом, заливая равнину мутным красноватым светом. Через Воинскую связь я чувствовал город, и население его впервые испытывало настоящий покой. Ментальное давление исчезло, двести пятьдесят тысяч человек за стенами дышали свободнее, чем все предыдущие дни.

Потери были, и я держал их в голове, зато Глашатаи мертвы вместе с Кощеем и четырьмя Жнецами. Лес горит, отсекая армию Хлада от города стеной пламени на километры. РСЗО снова доказали свою убийственную полезность, спалив тысячи тварей зажигательными снарядами. И Маяк Жизни цел, вернулся в город, чтобы снова прикрыть Детройт ментальным щитом, если тот потребуется.

Впервые с начала войны Детройт выиграл целый раунд.

Глава 10

По верхнему ярусу стен я шёл не торопясь, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в гудящих от усталости ногах. Серый камень и вмурованные рунные контуры опоясывали Детройт плотным кольцом, день клонился к обеду, рассветная эйфория победы улеглась, и город вернулся к привычному ритму осады: часовые на брустверах протирали оптику, подносчики тащили ящики со снарядами к башенным турелям, сапёры латали выбоину в кладке северо-западного участка, где рано утром осколок рунного снаряда, отрикошетив от барьера Хлада, вернулся отправителю. В осаде всегда так: одни ломают, другие чинят, и вторые никогда не успевают за первыми, а потому война — это, по сути, история про ремонт.

С каждым выдохом изо рта вырывалось облачко пара, которое ветер тут же подхватывал и уносил, а морозный воздух драл лёгкие до рези. Обходил периметр я не потому, что ожидал немедленного удара, просто солдаты должны видеть командира, в идеале, бодрого, уверенного и выспавшегося. Двух из трёх я обеспечить не мог, зато шёл решительно. Через Воинскую связь гул общего настроя гарнизона колебался между облегчением и тревожным ожиданием. Без страха перед ментальным давлением