Бывает и хуже? Том 11 - Игорь Алмазов

И ко мне шли люди просто сказать спасибо. С мёдом, пирогами, фруктами и носками, сколько бы я ни отказывался.

— Саш, — Лена еле сдерживала смех. — Там гусь.

— Какой гусь⁈

— Живой, в сумке. Мужчина принёс, сказал доктору в подарок.

— Ёлки-иголки…

Я вышел в коридор. У моего кабинета стоял дед лет семидесяти, в кепке. У его ног стояла большая клетчатая сумка, которая подозрительно шевелилась.

— Здравствуйте, — сказал я. Агапов Александр Александрович.

— О! — дед просиял. — Вы и есть Агапов? Я Сергунин Пётр Кузьмич. С Революционной. Вам подарок принёс.

Он наклонился и расстегнул молнию наполовину. Из сумки высунулась голова. Белая, на длинной шее, с оранжевым клювом.

Гусь посмотрел на меня. Я посмотрел на гуся. Гусь зашипел.

Ага…

— Не боись, — сказал дед. — Это он с дороги нервный.

— Пётр Кузьмич…

— Вы гляньте сначала.

Он присел на корточки и раздвинул края сумки шире.

— Вы смотрите, какой экземпляр. Восемь килограмм живого весу! Я его специально не кормил с утра, чтоб вам чистого веса больше досталось.

Гусь возмущённо выгнул шею.

— Он холмогорский, — продолжал дед с гордостью. — Породистый. У него шишка на клюве, видите? Это признак!

— Вижу.

— Мясо тёмное, жирное. Жир гусиный отдельно вытопите, это ж лекарство! Бабка моя им ноги мазала сорок лет.

— Пётр Кузьмич.

— А перо⁈ — он поднял палец. — Вы про перо-то забыли! На подушку хватит. И на вторую хватит, если жену заведёте.

Очередь с интересом смотрела на меня и на гуся. Ох, ну бывает и хуже?

— Спасибо, я…

— Вы дослушайте, — дед был неумолим. — Печень! Печень у него какая! Я его две недели овсом кормил, размоченным. Она у него сейчас нежная, как масло. На бульон — это вообще отдельная песня. Гусиный бульон при слабости первое дело. Вы ж доктор, вы понимать должны.

Лена закрыла лицо папкой. Плечи у неё тряслись.

Из своего кабинета высунулся любопытный Жидков.

— Что у нас? — спросил он бодро и увидел сумку. — О! Это гусь?

— Гусь, Владимир Фёдорович.

Гусь в подтверждение зашипел ещё раз, длинно и с чувством.

— Между прочим, — сказал Владимир Фёдорович. — Гуси — переносчики сальмонеллёза и орнитоза.

— Чего⁈ — возмутился дед. — Мой гусь⁈

— Ваш гусь, конечно, здоровый, — быстро сказал Жидков и поспешно скрылся за дверью.

Предатель.

— Пётр Кузьмич, — сказал я твёрдо. — Я вам очень благодарен. Правда.

— Так берите!

— Не могу.

— Почему это?

— Первое, — сказал я. — Я живу в квартире. На третьем этаже.

— И что? Он в ванной постоит.

Я представил гуся в своей ванной.

— Второе. Я не умею его… — я подобрал слово. — Разделывать.

— А! — дед оживился. — Так я вам покажу! Дел на двадцать минут! Топорик есть?

Только этого не хватало!

— Топорика нет.

— Топорик я привезу.

— Есть третье, — сказал я. — И оно главное. Я врач в государственной поликлинике. Мне нельзя брать подарки от пациентов. Это закон.

Дед прищурился.

— Так вы ж меня не лечили.

И на всё у него ответ есть!

— А если завтра придёте? Или придёте через месяц с давлением. И я вас буду смотреть и думать, а это тот дед, который мне гуся принёс?

— Так и хорошо! Внимательнее посмотрите.

— Вот именно этого и нельзя, — сказал я. — Вас я посмотрю внимательнее, а кого-то другого нет. У него-то гуся не было.

Дед задумался.

Гусь тоже задумался. По крайней мере, шипеть перестал.

— Ишь ты, — сказал наконец Пётр Кузьмич. — А ведь верно.

Он застегнул сумку. Гусь внутри недовольно завозился.

— Александр Александрович! А если я его сам зарежу, ощиплю и вам принесу? Он же тогда не живой будет. Не подарок, а так… продукт.

Я закрыл глаза.

— Нет, Пётр Кузьмич.

— Понял, — вздохнул он. — Строгий вы.

Он взял сумку и ушёл домой. Лена вытирала слёзы от смеха, я же просто вздохнул, и вернулся к себе в кабинет.

А потом в кабинет вошла женщина лет сорока.

Без карты, без талона. Села напротив и поставила сумку на колени.

— Вы Агапов? — спросила она.

— Да, слушаю вас, — кивнул я.

Она посмотрела на меня со злостью в глазах. Пальцы у неё сжимали ремешок сумки.

— Мой муж на заводе работал, — сказала она. — Том самом. Хорошая работа, платили исправно! А теперь завод закрыли, и его уволили. И в Аткарске такой работы больше нет.

Вот и подводные камни закрытия завода начались.

— Мельников Андрей Иванович, хотя его фамилия вам вряд ли что-то скажет, — сказала она. — Такую хорошую работу нашёл, мы нарадоваться не могли! А в пятницу пришёл домой в час дня. Сел на кухне в куртке и сидел так до вечера. Он даже не разделся, понимаете?

— Понимаю.

— Ничего вы не понимаете, — голос у неё сорвался. — У нас кредит за машину. Двенадцать тысяч в месяц, ещё год платить. И дочь на платном учится в Саратове, ей деньги нужны. Общежитие, проезд, питание. А вы тут радуетесь, что закрыли завод.

— Я не радуюсь.

— А что вы делаете? Вам вон в коридоре пироги носят! Мне в среду за учёбу платить. Восемьдесят тысяч за семестр. Мне их где взять⁈ Знаете, сколько там было работников? И сколько семей теперь без работы⁈ Да сколько вокруг этих заводов, и все они вредят! В Саратове вон труба на трубе! И что, всех их закрывать теперь⁈

Я вздохнул. Переубеждать таких людей сложно. Особенно когда они кричат от страха, а не от глупости.

— Вы правда хотите ответ или хотите поругаться? — спросил я.

— Отвечайте.

— Тогда слушайте внимательно и не перебивайте. На вашем заводе сжигали хлорорганические отходы. В обычной печи, без нормальной газоочистки. При таком горении образуются диоксины. Это яд, который не выводится. Из воды он уходит, из воздуха уходит, а из человека нет. Он копится в жировой ткани и сидит там годами. И через десять лет он выдаёт онкологию, проблемы с печенью, патологии беременности.

Она посмотрела в пол.

— Вы спросили, все ли заводы закрывать, — сказал я. —