СМЕРШ - 1945 - Павел Барчук

— Никак нет, товарищ старший лейтенант, — ответил он. — Если по прибытии не сойдётся, отвечать будем мы.

Когда закинули последний мешок, полуторка заметно просела на рессорах. Оно и понятно. Двадцать ящиков, десять мешков и семеро человек — это уже сильно больше тех полутора тонн, на которые машина рассчитана. Впрочем, на фронте её грузили и похуже, а ефрейтор на просевшие рессоры даже не посмотрел. Привык.

Плащ-палатку с обгорелыми бумагами уложили отдельно, прямо в самый уголок. Потом вывели Вебера. Официально он числился за оперативной группой, поэтому ночь провёл всё в той же каморке, под замком, через стенку от нас.

Немец сидел на полу, привалившись к стене. Не спал. За ночь он не изменился ни на грамм — тот же ровный взгляд, та же вежливая усталость.

— Встаём, — сказал я по-немецки. — Едем.

— Куда? — вскинулся Курт.

— Не думаю, что для вас это принципиально важно, — усмехнулся я.

Он кивнул и поднялся сам. Ноги ему освободили, руки оставили связанными. Проводили пленного на улицу, усадили в кузов. В самый угол, так, чтобы рядом расположились двое из группы.

Со вторым немцем было сложнее. А вернее с первым. С тем, которого взяли возле эшелона и который оказался не случайным человеком. Остальных фрицев оставили в Альтдамме. Они простые солдаты, нам от них толку нет. А вот первый, молчаливый, по-любому птица высокого полёта. Пусть с ним теперь в Управлении разбираются.

Немец сидел в подвале, в кладовке под физкультурным залом, и числился задержанным за отделом контрразведки сто пятидесятой стрелковой дивизии. То есть за товарищем Гнидой. Просто прийти и забрать оттуда человека нельзя, будь ты хоть трижды фронтовая опергруппа.

Порядок известный. Сначала письменное требование на выдачу задержанного за подписью начальника отдела. Потом дежурный сверяет требование с книгой учёта, находит запись, устанавливает личность и выводит человека. Изъятое при водворении передаётся конвою по описи. При передаче — обыск. И только после этого старший конвоя расписывается в журнале: должность, звание, фамилия, время.

Расписался — значит, отвечаешь. С этой минуты и до сдачи по назначению человек твой.

С установлением личности вышло смешно. Устанавливать её было не по чему. Назвать себя фриц отказался — ни фамилии, ни звания, ни части. Поэтому и в книге, и в требовании он проходил под номером записи.

Дежурил всё тот же сержант с обожжённой щекой. За сутки он, по-моему, вообще не отходил от своего школьного стола. Взял бумагу, прочёл, полез в журнал.

— Товарищ капитан. Задержанный у меня записан как неустановленный.

— Правильно записан, — согласился Карась.

— А в требовании тоже прочерк.

— Так фамилии-то нет. Откуда ей в требовании взяться.

Сержант посопел, но записал. Потом повёл нас вниз, отпер кладовку, вывел немца, обыскал — быстро, грамотно, по швам, по поясу, по каблукам. Разумеется, ничего не нашёл. Пусто там было ещё в лесопосадке. Вряд ли он за сутки в кладовке сообразил себе что-то из воздуха и спрятал в подкладку.

— Распишитесь. Вот здесь, время и должность.

Мишка расписался.

Зотов заглянул через плечо, сверил номер задержанного по журналу с номером в требовании. Естественно, сверил. Иначе он не был бы Зотовым.

Только после этого вывели во двор.

Вебер к этому моменту уже сидел в кузове. Светлова мы оставили при машине — караулить обер-фельдфебеля, пока возимся с бумагами в подвале.

Комсомолец пристроился у откинутого борта, автомат на груди, физиономия наивная, с выражением готовности ко всему. Аж до тошноты, ей-богу.

Немец сидел справа, ближе к кабине. Место он выбрал сам и достаточно грамотно: там суше, можно привалиться спиной к ящикам, меньше трясёт. Сидел ровно, смотрел прямо перед собой. Состояние полного принятия ситуации. И оно таким было ровно до того момента, пока Курт не увидел нашего пленного из эшелона.

Обер-фельдфебель вдруг замер, глаза его округлились, дыхание резко сбилось. Вебер узнал первого фрица. Узнал и испугался. А потом резко опустил взгляд вниз, будто вообще ничего и никого не замечает вокруг.

Неопознанного фашиста подвели к борту, помогли забраться. С ним пришлось повозиться. Правая рука у него перебита ещё в лесопосадке и теперь висит на перевязи. Запястья при таком раскладе при всем желании не стянешь. Обошлись по-простому: здоровую левую руку прихватили репшнуром к стойке левого борта.

Пленные теперь сидели друг напротив друга. При этом неопознанный фриц на сородича глянул быстро, без задержки, как на совершенно незнакомого человека

Забавная ситуация. Один немец явно до усрачки боится второго, но очень старается не подать виду и не привлекать внимание «коллеги». Неизвестный фриц, наоборот, всё так же молчалив и отстранён. Ему на Курта вроде как плевать.

Ласточкин вышел на крыльцо ровно в тот момент, когда захлопнули задний борт. Не раньше и не позже. Как чувствовал.

В руке папка. На лице то самое отеческое добро, от которого хочется отмыться.

— Товарищ капитан. Сопроводительные на задержанных. — Майор протянул Карасю два листа. — Оформлено. Как положено.

Мишка взял, глянул мельком, сунул в планшет.

— Благодарю, товарищ майор.

— Не стоит. Долг. — Ласточкин выдержал паузу и добавил: — Счастливой дороги, товарищи оперуполномоченные.

И ушёл в здание. Довольный как последняя сволочь.

Вот тут бы мне и заглянуть в эти бумажки повнимательнее. Но мы опаздывали, ефрейтор уже прогревал мотор, а Карася требовалось усадить в кабину, пока он из принципа не полез в кузов.

Выехали в шесть ноль пять.

Управление контрразведки фронта стояло в Ландсберге-на-Варте. От Альтдамма по прямой чуть больше ста километров, по дорогам — сто двадцать с лишним. Место тыловое, обжитое, взяли его ещё в конце января. Четыре часа хода, если по-человечески. Вадис ждёт нас к двенадцати. Запас есть.

Так думал я по наивности, пока через сорок минут не стало ясно, что запаса у нас ни хрена нет.

Дорога на юго-запад была забита.

Я такого раньше не видел. Зимой мы пёрли вперёд, и всё движение шло в ту же сторону, куда перемещалась наша группа. А теперь фронт разворачивался, Померания закрывалась, и всё, что стояло на восточном берегу, покатилось вниз, к Кюстрину. Артиллерия. Тягачи. Понтонные парки на длинных прицепах. Пехота колоннами по обочинам. Санитарные фургоны. Опять артиллерия.

И всё это по факту двигалось нам навстречу.

Полуторка ползла краем, вжимаясь в кювет. Перегруженная машина на каждом подъёме