СМЕРШ - 1945 - Павел Барчук

Пробка. Самая натуральная. Только вместо гаишника девчонка в ватнике и сапогах, с обветренным лицом и командирским голосом, которому позавидовал бы матёрый старшина.

Мы стояли и смотрели, как мимо идёт война.

Тягач тащил стодвадцатидвухмиллиметровую. За ним вторая, третья. Потом пошли машины с понтонами, длинные, неповоротливые, с торчащими секциями под брезентом. Понтоны — это переправа. Переправа — это большая река.

Двигаются к Одеру.

Я сидел в кузове на мешке с немецкими накладными, наблюдал, как ползёт мимо понтонный парк, и точно знал, когда всё это заработает в полную силу.

Сегодня двадцатое марта. А скоро будет шестнадцатое апреля.

Через двадцать семь дней, в пять утра по московскому времени, на плацдарме за Кюстрином отработает артиллерия. Не так, как она работает сейчас, лениво и по расписанию. Тысячи стволов на километрах прорыва, тридцать минут сплошного огня. Земля там встанет дыбом.

А потом включат прожекторы. Полторы сотни зенитных прожекторов, разом, в лоб немецкой обороне, чтобы ослепить и подсветить нашим дорогу. Идея, о которой потом восемьдесят лет будут спорить — помогло или наоборот.

И пойдёт пехота. На Зееловские высоты, которые мы будем брать трое суток. Положим там столько людей, что до сих пор непонятно, стоило оно того или можно было обойти.

Понтоны, которые сейчас скребут мимо меня прицепами по мартовской грязи, лягут через Одер именно тогда.

Странная штука.

Вокруг сотни людей, и все они гадают об одном и том же. Пойдём в апреле или к маю. Возьмём Берлин летом или к осени. Доживу или не доживу. Незнание — оно общее, оно их роднит и заставляет держаться друг за друга.

А я сижу на этих чёртовых мешках с накладными и знаю дату. Знаю час. Знаю, сколько будет стоить каждый километр от Кюстрина до Тиргартена.

Но сказать не могу никому. Даже Мишке.

— Не май месяц, — сообщил Светлов, будто мы сами не в курсе. — Холодно. Товарищ старший лейтенант, а долго ещё стоять будем?

Я хмуро посмотрел на лейтенанта. Либо он слишком вжился в роль, либо реально хочет побыстрее добраться до Управления. Интересно, зачем? Хотя… Может, это снова моя паранойя во всей красе шепчет, что комсомолец какой-то подозрительный со вчерашнего дня.

Естественно, вслух сказал совсем другое:

— Пока не пропустят.

— Понял, — ответил Светлов, подтянул колени к груди и замолчал.

Потом нас тормознули на посту, и это была задержка посерьёзнее.

Переправа через какую-то безымянную речку, мост наведён сапёрами, движение по одной полосе. У въезда комендантский патруль — старший лейтенант и трое бойцов. Проверяли всех подряд, но нас остановили отдельно.

Карась выбрался из кабины, подал документы.

Старший лейтенант читал их долго. Потом поднял голову.

— Товарищ капитан. Задержанные по этой бумаге числятся за отделом контрразведки сто пятидесятой стрелковой дивизии.

— Так точно, — согласился Мишка.

— А везёте вы их в Управление фронта. По распоряжению?

— Начальника Управления контрразведки фронта. Устному.

Старший лейтенант посмотрел на Карасева с лёгким недоверием. Карась тоже смотрел на лейтенанта и пока не понимал, в чём проблема, но уже откровенно злился.

Я выбрался из кузова, подошёл поближе, заглянул в бумажки. И вот тут мне захотелось вернуться в Альтдамм, чтобы начистить товарищу Гниде рыло.

Сопроводительные Ласточкин оформил идеально. Ни одной ошибки, ни одного пропуска. Каждая строчка на своём месте.

Отсутствовала только отметка о передаче задержанных другому органу. Та самая, из-за которой конвой имеет право везти задержанных за пределы полосы дивизии.

При устном распоряжении её вносить не обязательно. Формально. То есть придраться не к чему, но объясняться придётся на каждом посту от Альтдамма до Ландсберга.

Красиво Ласточкин нам подосрал. Даже завидно немного, как у него эта идея родилась.

Простояли пятьдесят минут. Патрульный старлей звонил в свою комендатуру, комендатура звонила куда-то ещё, потом кто-то кому-то что-то подтвердил, и нас вроде бы пропустили.

Мишка вернулся в кабину, хлопнул дверцей так, что полуторка качнулась.

Мимо прошли танки. Тридцатьчетвёрки с десантом на корме — бойцы жались к моторному отделению, где теплее, кто-то дремал сидя, кто-то ел на ходу. Гусеницы месили жижу, и эта жижа летела в кювет, в нас, в тех, кто стоял рядом. Мы поехали сразу, как только пропустили эту колонну.

Часов в девять стало ясно, что к двенадцати мы не успеваем. В половине десятого стало ясно, что мы мандец как не успеваем, дай бог успеть хотя бы к двум часам дня.

Три с половиной часа в дороге, а от Альтдамма набежало километров сорок пять. Из них пятьдесят минут мы простояли на мосту, остальное время ползли по обочине, пропуская армейских.

Я перебрался ближе к кабине, через заднее окошко посмотрел на напарника.

Карась сидел, привалившись к дверце. Глаза закрыты, дышит часто и неглубоко. Испарина на лбу, при том что в кабине не жарко, а на улице вообще собачий холод.

Ровно то, чего я ждал с самого утра. Рассчитывал проскочить медсанбат ещё в первый час пути, пока Мишка держится, а вышло, что мы за это время не прошли и половины дороги.

Постучал по стеклу, дождался, пока ефрейтор отодвинет затворку.

— Отец, — сказал ему. — Смотри на указатели внимательно. Нам нужен медсанбат или госпиталь. Любой.

— Понял, товарищ старший лейтенант.

Мишка тут же вскинулся и попытался придать себе бодрый вид.

— Ты чего удумал, Соколов? Мы и так ко времени не успеваем. Какой медсанбат?

— Вот именно, — отозвался я. — Не успеваем. Товарищ капитан, у тебя жар. Думаю, будет гораздо лучше, если приедет, пусть с опозданием, но живой командир группы, чем полудохлый да ещё и не вовремя. Всё, разговор окончен.

Карась хотел возразить. Открыл рот, набрал воздуха. Но в итоге всё-таки промолчал. Похоже, ему и правда погано.

Указатель попался минут через двадцать. Стрелка с красным крестом и номером на развилке, а от развилки к фольварку тянулась колея, разбитая санитарными машинами в кашу.

Медсанбат располагался в немецкой усадьбе. Кирпичный дом с высокой крышей, службы в форме буквы «П», конюшня, каретный сарай. Во дворе четыре палатки под маскировочными сетями, машины, штабеля ящиков, дощатые сходни через грязь. У ворот часовой.

Работа кипела. Из санитарного фургона выгружали носилки, санитары бегали, кто-то орал про кровь, кто-то про кипяток. Обычный медицинский муравейник, каких я за два года навидался предостаточно.

Полуторку загнали в дальний