Обухов. Сталинград - Павел Смолин

— та самая схема: курган, овраг, баки, немецкая сторона. Без наших позиций: Грачёв на глазах у пленного аккуратно сложил лист так, что наша половина ушла под сгиб. Осталась немецкая.

Немец посмотрел на схему. Потом на Грачёва. Потом произошло то, чего не могла сделать никакая книжка: связист увидел чертёж. Чертёж был его языком — он с этим кабелем и этими схемами жил, — и он взял карандаш раньше, чем сообразил, что делает.

— Батарее, — сказал я, вспомнив, и изобразил руками навесную траекторию, а губами звук, который каждый в этом городе знал лучше родной речи: — Пум… пщщщ… бум.

Немец кивнул — быстро, дважды — и поставил на схеме крестик. За обратным скатом высотки на их стороне, у развалин, которые Грачёв срисовал позавчера с наблюдательного поста.

Потом подумал и поставил рядом второй.

— Цвай, — сказал он. — Батарии. Цвай.

— Две батареи, — перевёл я для аудитории, хотя перевода тут не требовалось.

— А чего он их сдаёт-то так легко? — недоверчиво спросил Ерёмин. — Свои же.

Я посмотрел на немца. Немец сидел над схемой и что-то ещё дорисовывал — дорогу, по которой к батареям возят мины, судя по штрихам. Руки у него не дрожали. Лицо было спокойное и очень усталое.

— Херовое ему, Ерёмин, — ответил я. — Страшно, голодно, пить хочется, а вокруг мы со страшными рожами ржем, — я забрал схему. — Думаю, он себе пыток уже напридумывал, и теперь хоть че рассказывать готов.

Крестики я перерисовал на чистый лист и отправил Митьку к Карасёву бегом. Что стало с батареями, мы узнали через сутки: наша артиллерия с того берега отработала по квадрату, и ленивая ночная батарея, месяц кидавшая мины по нашим водоносам, замолчала. Вторая — нет. Пятьдесят процентов — это, между прочим, очень достойный результат для допроса, проведённого по брошюре в сорок восемь страниц человеком, который до того знал три слова, и все три — командные.

Вечером пленного увели вниз, к переправе. Уходя, он обернулся, нашёл глазами Грачёва и кивнул ему.

— Вить, — сказал Грачёв, когда конвой скрылся в овраге. — А ведь это и есть способ.

— Какой способ?

— Ну, я тогда думал про верёвку. Как вести, чтоб не резать. А дело не в верёвке. — Он смотрел вслед конвою. — Дело в том, чтоб он был нужен живой. Живой он две батареи стоит. Мёртвый — ничего.

Я хотел ответить, что в тот раз у нас не было ни ниши, ни тыла, ни суток времени, и что способ, который требует всего этого, — не способ, а роскошь. Всё это было правдой.

— Записывай, — сказал я вместо этого.

Грачёв записал.

Сомов появился через два дня, под вечер, и появился так, как умел только он: я обернулся, а он уже стоял у хода сообщения — чистый, аккуратный, с подшитым воротничком, как будто между его дворницкой и нашим курганом ходил персональный трамвай.

— Виктор Андреевич.

— Товарищ старший лейтенант государственной безопасности.

— Прогуляемся.

Мы отошли по ходу сообщения до пустого колена. Сомов остановился, оглядел бруствер, ячейки, линию — неторопливо, всё подряд, с тем же выражением, с каким листал тогда свою папку.

— Мне доложили про допрос, — сказал он. — Две батареи. Одна подтверждена.

— Так точно.

— Мне также доложили, — продолжил он тем же ровным голосом. — Что допрос вы вели по разговорнику издания сорок первого года, при помощи схемы, жестов и звукоподражания. Дословно: «ефрейтор гудел и свистел, а немец рисовал».

— Примерно так и было.

— Я знаю, что так и было. — Сомов повернулся ко мне. — Виктор Андреевич, вы помните, что я вам сказал в дворницкой?

— Что если бы я умел спрашивать, вы бы меня забрали в тот же день.

— У вас хорошая память. — Он помолчал. — Спрашивать вы, судя по рапорту, уже умеете. Плохо, кустарно, со свистом — но результат на столе у командира полка. Поэтому вопрос я вам задам сейчас, один раз, и попрошу подумать, прежде чем отвечать.

Я ждал.

— Пойдёте ко мне? Переводчиком при особом отделе. Кабинет, довольствие, работа по специальности — по той специальности, которую вы, — он сделал крохотную паузу, — так удачно осваиваете на ходу.

Вот оно. Кипяток, целые сапоги и допуск к картам — всё, о чём я пошутил тогда в дворницкой, приехало ко мне на курган и стояло напротив в чистой гимнастёрке.

Я посмотрел вдоль хода сообщения. В сумерках у котелков сидело моё отделение: Кабаков склонился над швом, Митька размахивал руками, рассказывая Пашкам что-то, судя по жестам, героическое и на четверть правдивое, Тюрин молча подкладывал щепу, и на бруствере, отдельно от всего, стояла белая кружка с синим ободком.

— Никак нет, товарищ старший лейтенант государственной безопасности.

Сомов не удивился. По-моему, он не умел удивляться в принципе, а может, просто знал ответ до вопроса — с него сталось бы.

— Обоснуйте.

— Толку от меня в кабинете меньше. Пленных сюда возят чаще, чем меня туда. И людей я этих учил, — я кивнул на линию. — Бросать посреди учёбы — портить работу.

— Логично, — сказал Сомов, и я вспомнил, что это его высшая оценка. — Тогда сделаем иначе. Я оформлю вас как внештатного. Пленных с этого участка — сперва к вам, протокол по форме мне. Форму пришлю. Разговорник, — он посмотрел на мой карман безошибочно, как рентген, — оставьте себе. И, Виктор Андреевич…

— Я.

— Вы по-прежнему лезете первым в каждую дверь. Мне докладывают.

— Дверей тут нет, товарищ старший лейтенант.

— Вот именно это меня и беспокоит, — сказал Сомов. — Дверей нет, а вы всё равно лезете.

Он ушёл вниз по оврагу. Через десяток шагов белый подворотничок исчез в темноте, а я вернулся к отделению, сел к котелку и вытащил из подсумка один из сорока девяти оставшихся казённых патронов — латунный, тяжёлый, со словом «картечь» на промасленной обёртке, пахнущий складом, порядком и мирным временем.

Бартошевский заводской, дробь тройка, я переложил отдельно, в нагрудный карман.

На черный день.

Глава 13

Обер-фельдфебель Штайнер явился без одной минуты девять, и Клинге отметил это краем сознания — за шестнадцать лет службы Штайнер ни разу не опоздал и не пришел раньше необходимого.

Бумага лежала на