Обухов. Сталинград - Павел Смолин

Пока вязали и заворачивали в плащ-палатку, Синицын нырнул в будку и вынырнул с телефонным аппаратом и срезанным проводом, смотанным в аккуратную бухту.

— Казённое, — шепнул он мне, пресекая вопрос. — Ихнее казённое теперь наше казённое.

До трубы оставалось дойти двести метров кустами, и первые сто мы прошли.

На сто первом Тюрин, шедший передним, присел.

Мы легли раньше, чем поняли почему, — этому отделение научиться успело хорошо, — и только потом я услышал то, что услышал он: шаги. По шпалам ветки, со стороны «Лазури», возвращался патруль. Те самые двое с ленцой — только ленца кончилась: шли они быстро, и у переднего в руке моргал фонарик с синим стеклом. То ли смена часовому, то ли проверка — уже неважно. До будки им оставалось полминуты, а в будке было пусто, и герань стояла на окне одна.

Уйти мы не успевали: кусты кончались, дальше низина шла голая. Я показал: лежать. Пленного Гаврилов притиснул к земле вместе с плащ-палаткой и лёг сверху — не весь, но убедительно.

Патруль дошёл до будки. Фонарик мазнул по стене, по двери, встал.

Короткий оклик. Тишина. Ещё оклик — громче, с именем.

А потом задний патрульный сделал то, что делают все задние патрульные мира, пока передний занят службой: отвернулся, распустил ремень и пошёл до ветру. К кустам. К нашим кустам, прямо на Дурова, который лежал крайним.

Дальше всё заняло секунд десять, и десять секунд эти были длинные.

Немец встал над Дуровым. Посмотрел вниз. Втянул воздух, чтобы крикнуть.

Дуров взял его за ноги и дёрнул.

Крик получился — не слово, просто звук, но громкий. Оба покатились. Передний у будки развернулся на звук, вскинул карабин, и фонарик в его левой руке заметался по кустам — синее пятно, ближе, ближе, по Тюрину, мимо, назад…

Я выстрелил в него с колена, поверх куста, метров с двенадцати.

Картечь ударила, фонарик подпрыгнул, очертил дугу и погас ещё в воздухе. Стрелок ВОХР Копылов не соврал ни в одном слове: казённое — это надежно.

В кустах хрустнуло, коротко и дважды, и стало тихо. Дуров поднялся, вытер руку о траву. Второй патрульный остался лежать.

— Целы? — спросил я.

В ушах после выстрела стояла знакомая вата, и ответ я скорее прочёл, чем услышал.

Все закивали. Я посмотрел на Дурова.

— Шинель?

— Не успел.

Целы были все, кроме пленного: пленный, воспользовавшись суматохой, попытался уползти в плащ-палатке, как гусеница, преодолел полтора метра и был настигнут Гавриловым, который молча взял его за шиворот, отвесил оплеуху и уложил обратно, вместе с половиной куста.

— Бегом. К трубе.

Побежали. Сзади, над петлёй, уже взлетала первая ракета — на выстрел из обреза не отвечает молчанием ни один фронт в мире, — и пока мы катились по низине, немцы разозлились всерьёз: ударил пулемёт с закругления, второй от горловины, и мины пошли лупить по гребням насыпей, по кустам, по всей той поверхности, по которой положено уходить нормальной разведке.

А мы в это время уже сидели под насыпью, в бетонной трубе, всей группой плюс пленный, и над нами, сквозь тонны грунта, эти мины были слышны как соседский ремонт. Пленный, замотанный в плащ-палатку, таращился в темноте белыми глазами и, судя по этим глазам, не мог решить, что страшнее — русские или то, что его собственные батареи кладут мины ровно туда, где он только что ходил маятником.

Синицын в темноте трубы высказался за всех:

— Не, ну точно — сюда нары.

Отсиделись, переждали, вышли в мёртвой паузе и дальше шли скучно. К своим добрались, как заказывал Митьке, — затемно, с запасом. Митька встретил нас у оврага и первым делом доложил время — с точностью, за которую конструкторское бюро часовых заводов уволило бы половину состава.

Утром, до допроса, случилось ещё одно интендантское событие: Синицын понёс сдавать трофеи, и на телефонном аппарате сошлись интересы двух великих держав.

— В опись, — сказал Полещук и потянул аппарат к себе.

— Какую опись? — Синицын потянул обратно. — Я его брал, я и храню. У меня к нему провод, у провода бухта, это ж комплект.

— Вот именно, что комплект. Комплект разрознивать нельзя, комплект должен лежать в одном месте. — Полещук похлопал по своему сидору. — В учтённом.

— У тебя не место учтенное, у тебя погреб кулацкий. У тебя туда гранаты входят, а обратно когда надо выходят. Я, может, тоже так хочу.

— Хочешь — заводи тетрадку, — отрезал Полещук.

Спор грозил затянуться до зимы, и я решил его командирской властью: аппарат — Полещуку в учёт, бухта — Синицыну в оборот, а тетрадка отныне считается документом отделения, наравне с грачёвской бумагой. Обе державы остались недовольны ровно поровну, из чего я заключил, что решение справедливое.

Кабаков тем временем провёл собственную приёмку: обошёл всех шестерых, оглядел шинели, ватники и воротники и вынес заключение, которого никто не заказывал:

— Чистые. Вот что труба животворящая делает. Вша в бетоне не живёт — холодно ей, голодно, скучно. Я вам так скажу: было б моё право, я б весь передний край в такие трубы и посадил.

— Ты б весь передний край в баню посадил, — сказал Митька.

— Одно другому не мешает, — с достоинством ответил Кабаков.

Пленного я допросил по всей форме. Бланк Сомова оказался толковым: номер части, должность, задача, сроки — по порядку, с местом для схемы. Немец, отогревшись и получив кипятку, говорил охотно, а где не хватало разговорника, там снова работал грачёвский лист со сгибом. К полудню, когда немец немного потерял в товарном виде из-за нежелания говорить, на листе стояло всё накопление: сапёрный взвод, два пулемётных гнезда, склад у горловины и — подчеркнул уже я, один раз, по-сомовски — разгрузка ящиков «длинных, тяжёлых, носят по двое» на ветке у «Лазури».

Протокол с посыльным ушёл вниз. Что такое длинные тяжёлые ящики по двое, я догадывался, и догадка мне не нравилась, но в протокол догадки не пишут.

Вечером Грачёв подсел ко мне. Бумага у него была с собой, но он её не раскрывал — сидел и молчал, что для Грачёва было состоянием противоестественным.

— Юр, говори уже.

— Я группу прямо под пулемет вывел, — сказал он ровно. — Из-за теней. Я тени мерил, Вить. Я всё правильно мерил, там глубина сходилась…

— Там всё сходилось, — согласился я.