Клан Волка - Анна Кондакова

её взбалмошности и детской безалаберности не осталось и следа. Она распределяла раненых чётко, быстро и строго следила за исполнением своих приказов, а сама бралась за самых тяжёлых и безнадёжных пациентов.

Таких было много, до горечи много.

Двое умерли прямо у Мидори на руках, но кого-то ей удавалось спасти, буквально вытащить с того света. Таким стал Платон Саблин, которого Кувалда Тамхас насадил на гвозди своей гигантской палицы.

— Ну вот... он уже нормально дышит, — тихо сказала мне Мидори, когда я пришёл помочь ей с целительством.

Я, конечно, был не так хорош, как она. Даже близко не так хорош, но мог помочь всё равно.

Сейчас каждая секунда и любая помощь могли спасти чью-то жизнь.

Мидори отдавала приказы всем полевым Целителям. В том числе, и мне, потому что госпиталь был территорией её безграничного господства. Я покорно выполнял всё, что она говорила. Готовил мази, останавливал кровотечения, промывал раны растворами, а порой мы вместе читали заговоры на призыв природных сил, чтобы усилить действия зелий, которых было совсем немного.

Всю ночь мы лечили раненых, и никто не сомкнул глаз.

Те, кто не был Целителем, помогали, как могли. Бегали за водой, носили полотенца, перевязывали раненых. Совместными усилиями мы спасли многих. Мичи, Котов, даже однорукая Бородинская — все забыли про собственные раны и помогали. Пришёл и мой отец с помощниками. Он лечил людей совсем иначе, но тоже действенно, и его врачебный опыт сильно пригодился.

Даже Демон, и тот старался помочь. Он подходил к раненым, вставал рядом и будто лечил их своей аурой, но порой поскуливал, когда чуял, что пациент совсем плох. Так он скулил около Лёвы Зверева, долго и протяжно, но именно Лёва стал последним, кто выжил в эту ночь.

Я буквально молился о его жизни, пока Мидори колдовала над умирающим парнем. Она никого не подпускала к Лёве, всё делала сама и истратила почти все свои силы.

И в который раз я поразился, откуда в ней столько резерва?..

Порой мне казалось, что она, как и я, наращивает его, когда очень нужно, но даже сама этого не замечает. Именно при спасении Лёвы Мидори повысила свои лечебные навыки настолько, что все Целители смотрели на это, как на чудо.

Девушка читала заговор, а тело почти бездыханного парня покрывали полупрозрачные лианы. Они вырастали из пола, опутывали каменную кровать и оплетали Лёву, как мумию — с ног до головы. Их лечебное действие начиналось сразу, как только лианы прикасались к коже.

При этом сама Мидори тоже менялась.

На её голове вырастал венец из ветвей, а когда она прилагала максимум сил, то на венце распускались мелкие белые цветы. Её измазанная в пыли кожа начинала озаряться светом и становилась будто фарфоровой. В эти моменты Мидори была особенно красивой.

Когда эта адская ночь всё-таки закончилась, я вышел из госпиталя в соседнюю комнату, прислонился к ледяной стене и прикрыл глаза от усталости.

— Они ведь выживут? — тихо спросили рядом.

Я открыл глаза и увидел, что ко мне идёт Акулина.

Она опиралась на костыли, хотя Мидори вообще не разрешала ей вставать, чтобы кости на ноге срослись нормально.

— Не знаю, — ответил я.

Многих удалось спасти после отхода из Тафалара, но, похоже, Акулина говорила не о них. Мы оба подумали об одном и том же.

О тех, кто остался в доме, в Западном Нартоне. О моей матери, о Фуми Галее, о семье Хегевара и остальных.

Я опустил глаза.

Если одновременно со штурмом Тафалара происходило уничтожение моего Клана в тылу, то я уже ничего не мог сделать. Не знаю почему, но я подумал об Исидоре. Она тоже осталась там и должна была следить за обстановкой вместе с Галеем.

— Исидора... она не подведёт, — прошептал я, глядя на Акулину.

Та уверенна кивнула.

— Да. Уж Исидора точно не подведёт.

* * *

Интерлюдия седьмая. Исидора Гран

Она ждала чего угодно, но только не этого!

Исидора не сомкнула глаз после того, как основной костяк Дома Волкова отправился в Тафалар воевать.

В те восемь боевых групп вошли Витязи Платона Саблина, Андрея Котова, Рады Бородинской и Лёвы Зверева, Стражи Мичи Хегевара, Жрецы Назара Хобина, Охотники Ильи Разумовского и Целители Мидори.

Исидора волновалась за каждого, как за саму себя.

Но когда представляла, что кто-то причинит боль Платону Саблину, то её охватывала такая паника, что она не могла дышать.

Кирилл доверял Платону самые сложные и опасные задания, и все это знали, а тот никогда не отказывался от этой роли и даже сам лез туда, где погорячее.

Он был сильным и смелым бойцом, но порой слишком много на себя брал, и за эту тупую самонадеянность Исидоре хотелось его пристукнуть. И как бы она ни уговаривала себя, что такой, как Саблин — не для неё, всегда находила тысячи причин опровергнуть это.

Ну как можно было по уши влюбиться в отмороженного придурка, который по разуму иногда напоминал трёхлетнего малыша?

Исидора не находила ответа.

Глупо, очень глупо. Недальновидно, неразумно. Саблин занимал все её мысли, будто никого больше не существовало. А уж как он целовался, о боги... У неё подкашивались ноги в такие моменты. А ведь умение целоваться — не показатель присутствия мозгов.

Глупо, очень-очень глупо.

Но когда Исидора провожала Платона в Тафалар, то не хотела его отпускать. Крепко-крепко обняла его в библиотеке дома Волкова и жадно поцеловала. Кажется, от такого напора он даже смутился, а потом вдруг прошептал:

— Слушай... я не знаю, вернусь ли... но может... может, когда я вернусь, то ты забудешь, что я не такой умный, как ты, и... ну... и выйдешь за меня замуж?

У Исидоры в тот момент перехватило дыхание, но она сделала вид, что нисколько не удивлена.

Первый отморозок их студенческой группы предлагает первой отличнице руку и сердце. Ну кто бы мог подумать? Такие союзы по статистике редко приносят счастье, и только последние идиоты считают, что брак плохиша и отличницы — отличное решение.

Исидора идиоткой не была.

— Ты серьёзно? — Она сощурилась, глядя ему в глаза. — Это же самоубийство.

Он потёр лоб.

— Лучше бы просто сказала «Нет».

— А при чём тут «Нет»? Я сказала, что это самоубийство.

— И что это значит? — не понял он.

Исидоре опять захотелось его пристукнуть. Ну точно трёхлетний малыш!

— Платон, это просто значит то, что значит.

— То есть лучше убить себя, чем выйти за меня замуж, да? — Его лицо стало мрачным.

— Нет, я такого не говорила, дурак!

— Ты