Приключения принца Иоганна Мекленбургского - Иван Валерьевич Оченков

Старший сын прославленного воеводы довольно гикнул и, ударив шпорами коня, понесся к городу.

– Вовремя подошли, – буркнул окольничий, провожая взглядом скачущего княжича. – Вечор последний харч доели, мало у кого хоть горсть сухарей на сегодня оставалась.

– Как планировали, так и подошли, – не согласился я, – а вот то, что провизия закончилась, так это разбираться надо. То ли взяли мало, то ли жрали много, а может, и вовсе разворовали, сукины дети!

– Ага, Берии на нас нету, – охотно согласился Никита.

Я на секунду завис от этого заявления, потом чертыхнулся про себя на глупую привычку мести языком, не думая о последствиях.

– В посад заходить будем, – продолжил Вельминов, – или как?

– В посад?

– Ну да, крепость-то маловата.

– Чего мы там не видали? В поле станем подле города.

– Как прикажешь.

– Да предупреди своих и прочим полковникам передай, чтобы порядок соблюдали. А то знаю я их: только отвернешься – они уже посадских баб за все места хватают.

– Ну что ты такое, государь, говоришь, – усмехнулся Никита, – мы же у тебя аки ангелы небесные.

– Во-во – иже херувимы! Знаю я ваше благочестие и потому добром прошу.

Пока мы так беседовали, со звонницы Никольского собора зазвучал колокол, а через несколько минут нам навстречу выехала кавалькада из представителей местного начальства, а за ними местные жители гнали овец и везли на телегах припасы.

Не доезжая до меня нескольких шагов, Дмитрий Михайлович и его провожатые спешились и нестройной толпой двинулись мне навстречу. Сам воевода на вытянутых руках держал серебряное блюдо с умопомрачительно пахнущим караваем хлеба. Поскольку сегодня постились не только царские ратники, но и их непутевый государь, в животе моем сразу заурчало. Воспользовавшись возможностью, я тут же оторвал от каравая кусок и, макнув его в солонку, вгрызся в ноздреватую мякоть, прикрытую смачно хрустящей на зубах корочкой.

– Хороший хлеб, – похвалил я встречавших, дожевав свой кусок и с сожалением передав каравай Никите. – Должно, только испекли?

– Старались, государь, – ответил князь и хотел было бухнуться на колени, но я удержал его:

– Не надо, Дмитрий Михайлович.

– Великая честь тебя видеть, государь, – глухо продолжал он, – не прикажешь ли молебен отслужить?

– Прикажу, но позже. Сначала пусть люди поедят с дороги. Да и сам я, как видишь, грешным делом, проголодался.

– Этому горю легко помочь, поехали в город, попотчую. В баньке попаришься…

– Прости, князь, но в походе я ем, пью и отдыхаю последним. Так уж у меня заведено.

Говоря это, я внимательно смотрел на прославленного воеводу. До меня доходили вести, что Пожарский серьезно болен, но я до сих пор не подозревал насколько. Князь похудел, лицо его имело нездоровый цвет, а дыхание было тяжелым.

– Как здоровье, Дмитрий Михайлович?

– Еще на одну войну хватит, государь.

– Вести от лазутчиков есть?

– Есть, как не быть. Не стал Владислав Смоленск осаждать, оставил там рать невеликую, а сам сюда идет с большой силой.

– И скоро ли ждать гостей?

– Через три-четыре дня будут.

– Так скоро?

– Поспешает, анафема.

– Три дня, говоришь? Успеем.

– Хочешь биться с ним?

– Хочу не хочу – нет другого выхода, довольно они по нашей земле погуляли, пора и укорот дать!

– Маловато у тебя войска.

– Ничего, бывало и хуже.

– Может, в крепости встанешь?

– Нет, в поле лагерь поставим. Немного погодя скажу где. У тебя-то все готово?

– Что велено, все запасли. Порох, свинец, мука, крупа, сало и солонина, всего в достатке.

– Это хорошо. Как начнем лагерь ставить, пришлешь на работу здешних посадских.

– Сделаем, государь.

– Лесу запасли?

– Вот с лесом худо. Сколько смогли – запасли, а за прочее не гневайся. Людишек маловато, а те, что есть, наги и босы от разорения.

– Ничто, будем посады ломать. Все одно жечь придется, а так хоть на дело пойдут.

План сложился в голове почти мгновенно. Узнав, что силы Владислава и Ходкевича куда больше тех, что ожидались, я решил встретить их у Можайска и измотать в сражениях. В поле их конница, конечно, страшная сила. Однако если окружить лагерь полевыми укреплениями, ее можно не опасаться, а пехота у поляков куда хуже моей. Сыграем на контратаках, а там посмотрим. Главное, с местом угадать.

Хотя чего тут гадать? Надо занимать эту проклятую Брыкину гору, чтобы не дать полякам снова повторить их маневр. Надо только решить, как будем ее укреплять. В нынешнее время укрепленный лагерь обычно представляет собой большой бивуак, окруженный возами вагенбурга. Но у меня возов мало, а потому из них будет только внутреннее кольцо на самой верхушке холма. Внешнее будет состоять из острожков, которые нам предстоит быстро построить. Сначала я планировал, что это будут пятиугольные бастионы, однако время поджимает, а людям надо будет дать отдохнуть перед сражением, так что будем строить простейшие прямоугольные редуты. Вал, перед валом – ров, на валу частокол и батарея полевых орудий. Между редутами довольно широкие проходы, достаточные для проезда четырех всадников бок о бок. Чтобы сквозь них не прорвался враг, в глубине рогатки и пушки, заряженные картечью. Если понадобится, их можно будет быстро убрать и атаковать противника. Если поляки захотят нас окружить, то, помимо лагеря, им придется окружать и городские стены, а это совсем не мало, так что вряд ли у них получится. К тому же если дела пойдут плохо, крепость может прийти на помощь нам, а мы – крепости. Если вздумают пройти между нами, то… царствие им небесное. Пушек у нас довольно, а перекрестный огонь – страшная сила.

Лагерь будет устроен как маленький город. Палатки есть не у всех, но те, что есть – стоят ровными рядами. Отдельно устроены отхожие места, отдельно места для приготовления пищи. Если кто вздумает гадить не там, где положено – получит плетей. Если это случится рядом с водопоем, пусть лучше сам вешается. Вопрос на самом деле очень важный, дизентерия на войне страшнее картечи.

Острожки, выходящие на Смоленскую дорогу, я решил поручить московским стрельцам. В чистом поле они не слишком хороши, но в укрепленном лагере равных им нет. Каждый редут строят две сотни. Одна его будет оборонять, вторая стоять в резерве, на случай прорыва. На другой день поменяются. Так что у ратников был резон строить на совесть. Вооружены они по нынешним временам совсем недурно. У каждого стрельца есть фитильный мушкет, бердыш и сабля. Доспехов они обычно не носят, только у некоторых головы прикрыты шлемами типа морионов или кабассетов[177]. Начальные люди отличаются от прочих протазанами и по моему настоянию у каждого есть один-два пистолета. Вообще, с вооружением стрельцов пришлось в свое время повозиться. Рядовые стрельцы ни в какую не желали менять привычные пищали на немецкие мушкеты. Хотя казалось бы в чем