Двадцать два несчастья. Том 11 - Данияр Саматович Сугралинов

Так вот, — продолжил я. — Одну зовут Раиса. Райка. Всю жизнь она прожила в Чукше, с детства ухаживая за больной матерью и лежачим дедом. Она лет пятнадцать их и мыла, и кормила, и убиралась, и стирала… все было на ней. Понимаете, в деревне нанять социального работника нет ни денег, ни возможностей. Ко всему Райка держала хозяйство, причем приличное, там и коровы были, и утки, и огород.

— Продолжайте, Сергей, — заинтересованно попросил Кондрат Зигмундович, когда я снова сделал паузу. — Что случилось с этой Райкой?

В этот момент к нам подошла чета Назаровых, Виктор Федорович и Людмила Чеславна, с любопытством прислушиваясь к моей истории.

— А случилось то, что, когда больные родственники по очереди умерли, она моментально скатилась в пьянство, — сказал я. — И сейчас Райка практически хроническая алкоголичка, хотя в данный момент не пьет, но держится только ради того, чтобы не забрали ребенка. Точнее, ребенка уже забрали, но на временное опекунство.

— Печально, но ожидаемо, — покивал Яраги Ярагиевич. — Но вы сказали, что женщин две?

— Да. Вторую зовут Венера. До последнего времени работала в той же Чукше в амбулатории медсестрой, она фельдшер. Сама тоже всю жизнь возле родителей в этой же деревне — они довольно авторитарные были. Хотя, справедливости ради, отпустили ее закончить медицинское училище. Когда они умерли, Венере тоже пришлось несколько лет подряд ухаживать за больным братом Тимофеем. И тоже лежачим. Но здесь следует отметить, что, как оказалось, брат был симулянтом. Она его обхаживала, как и Райка: стирала, убирала, готовила. А пока она была на работе, он там и девок водил, и собутыльников, и все остальное — в общем, жил полной жизнью. Но она не знала, пока недавно это не открылось. И вот в результате, когда обе освободились от гнета своих больных родичей, Райка спилась, а Венера нормально живет, мечтает выйти замуж, нарожать детей и строит планы на будущее. После того как Тимофей уехал, она продолжает активно строить свою жизнь, работает. Не пьет. И вот теперь такой вопрос, коллеги: два практически идентичных случая. Почему же в одном случае — так, а в другом — эдак?

Мужики заинтересованно переглянулись и задумчиво заулыбались.

Глава 14

Первым запальчиво заговорил Яраги Ярагиевич:

— Понимаете, коллега…

Я мысленно отметил, что он уже не отводит глаза. И «коллега» — без оговорок. Лед тронулся. Посмотрим, что будет дальше.

— … для того чтобы делать какие-то внятные выводы, статистическая выборка слишком маленькая. Два случая — это недостоверные данные. Чтобы что-то сказать наверняка, нужно как минимум пятьсот наблюдений с контрольной группой, а лучше тысяча, и желательно лонгитюдно, лет на десять. Иначе мы с вами здесь обсуждаем не закономерность, а бытовуху. У меня в институте, между прочим, недавно прогоняли исследование по сельским женщинам Поволжья, выборка три с половиной тысячи, индекс субъективного благополучия в зависимости от плотности родственных связей. Там, кстати, тоже любопытная корреляция вышла с употреблением алкоголя. А по двум случаям, простите, я даже доверительного интервала вам не построю.

— Нет-нет-нет! — возмущенно замотал головой Леонид Ксенофонтович. — Нельзя опираться только на одну сухую статистику. Цифрами вы человеческую судьбу не вскроете, коллега. Вспомните фундаментальные работы Зигмунда Фрейда. Его знаменитая работа «Анализ фобии пятилетнего мальчика» — там вообще все выводы строятся вокруг единичного случая. И ничего, до сих пор цитируется в учебниках. Нельзя всех грести под одну гребенку, у каждой судьбы свой ландшафт бессознательного. Здесь прежде всего следует посмотреть, какая атмосфера царила в той и в другой семье. Каковы были фигуры матери и отца, как складывался ранний объектный опыт, на что были направлены защитные механизмы. У одной мы видим переход от длительной фрустрации к саморазрушительному отыгрыванию, у другой — компенсаторное вытеснение и сублимация в социально приемлемые формы. Это, коллега, два разных типа защитной организации, и из них вытекает разный прогноз.

— Но коллега! Позвольте, ведь в данном случае налицо патологическая созависимость, — возмутился Кондрат Зигмундович. — Обе женщины росли в среде, где их собственное «я» было встроено в обслуживание чужой беспомощности. И получается, что этих женщин все время подавляли больные родственники и частично спекулировали своим состоянием.

Он посмотрел на всех нас триумфальным взглядом и, видя, что все слушают, горячо продолжил:

— И эти женщины…

— Господа, позвольте вмешаться, — степенно произнес Виктор Федорович, подходя к нашей группе. Людмила Чеславна вступила в круг следом за мужем и встала рядом, мягко опираясь на свою трость. — Вы все про душу да про статистику, а ведь у нас тут вполне измеримая физиология. Многолетний уход за лежачим — это длительная аллостатическая нагрузка, хронический гиперкортицизм, перестройка гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой оси. У одной женщины нервная система пятнадцать лет работала в режиме медленного выгорания, и когда стрессор внезапно исчез, мозгу понадобилась анестезия. Алкоголь — самый дешевый и доступный анестетик из всех известных биохимии. У второй, по-видимому, иной аллельный профиль ферментов и рецепторов. Я бы посмотрел полиморфизмы по серотонину и дофамину, а по альдегиддегидрогеназе тем более — у некоторых популяций именно она и спасает от алкоголизма, чистая биохимическая защита.

— Виктор, ты опять все сводишь к рецепторам, — мягко сказала Людмила Чеславна. — А я вам скажу другое, господа. У женщины, которая ухаживала за родственниками, была очевидная цель: накормить и удержать на этом свете тех, кому без нее не выжить. Когда цель умирает вместе с теми, для кого он жил, у личности образуется пустота, и эта пустота требует немедленного наполнения. Райка заполнила ее водкой. У Венеры пустота тоже была, но у нее уже выстраивался свой собственный смысл существования впереди — замужество и дети, нормальная семейная жизнь, и она перешагнула через провал по этому мостику. Или же она, может, влюбилась. Это, если хотите, не статистика и не созависимость, а ценностно-смысловой ландшафт личности. Виктор Франкл, между прочим, об этом и писал — и не в лаборатории, а в Освенциме. У кого была цель — выживал, у кого не было — ломался.

— Людочка, — снисходительно поморщился Виктор Федорович, — Франкл — это лирика. У него нет ни одной измеримой переменной.

— А у тебя за рецепторами не видно человека, — спокойно ответила Людмила Чеславна.

И тут все пятеро как сцепились между собой. Прямо настолько сильно, что моего участия уже и не требовалось. Я лишь изредка поддакивал и в какие-то особо острые моменты подкидывал в спор по щепке — то возраст Венеры уточню, то упомяну Борьку, сына Райки, — и каждое такое уточнение разжигало новый круг.

Яраги Ярагиевич размахивал