Калибр - Андрей Северцев

короче, под автоматику не так хорош, как мой. Но он — есть. А моего — нет и не будет. — Полковник покривил губы, невесело. — Вот вам, подпоручик, всё дело в одном патроне. Я считал лучшее. А ставить буду — какое привезут. Не оттого, что моё хуже. Оттого, что моего не на чем сделать.

— У меня то же, — сказал Хабаров тихо. — Только мельче. Ровную сталь взять могу. Провести её одним порядком через чужие весы, подводы, уголь и печь — не могу. Гранату свести не могу — её гонят по дворам без меры, сотнями, и тринадцать из тридцати рвутся раньше срока. Вы лучшее сделать не можете — не на чем. А я и годное принять не могу — нечем мерить так, чтоб поверили.

Фёдоров поглядел на него внимательно — будто признал в нём земляка, нежданно встреченного за тридевять земель.

— Стало быть, и вы об ту же стену, — сказал он. — Только с другой стороны.

Хабаров держал на ладони пустоту — патрона уже не было, а тяжесть осталась. Он знал эту тяжесть наизусть. Это было то самое, обо что он бился всю осень, — тот же чужой патрон, только звался он у Хабарова иначе: платформенными весами под навесом, подводами Кузьмы Саввича, жестью, что мнётся под пальцем. Делать лучшее было не из чего, и не ему одному.

И ещё одно сказал Фёдоров, под конец, тише, словно про себя, чертя в воздухе короткую линию, — про то, что винтовка эта, если её облегчить да дать магазин побольше, могла бы стать оружием иного рода: не винтовкой, что бьёт по выстрелу, и не пулемётом, что прикован к станку, а чем-то средним, ручным, что солдат носит на плече и поливает очередью с рук. Он сказал это как замысел, как далёкую мысль, к которой только подбирается, и не было у этой мысли ещё ни имени готового, ни железа. А Хабаров слушал, и холодная половина головы тихо доканчивала за него то, чего он вслух не сказал и не скажет: будет имя. Будет и железо. Только не здесь и не теперь, и не его, Хабарова, рукой, и не из этой осени, в которой он погребён под гранатами и недоверием Вельяминова. Он стоял у самого края завтрашнего дня и видел его так ясно, как видел свою тульскую яму. Но самому до этого было не дотянуться. В Туле его ждали гранаты, а новое оружие предстояло создавать позже — возможно, уже другим.

* * *

Назад поезд тащился медленнее, чем туда, — или так только казалось. Теперь Хабаров знал, что оставляет позади, и от этого дорога до Тулы тянулась дольше.

Фёдоров на прощание не просто пожал ему руку — задержал в своей и поглядел прямо. «Вы своё дело знаете, подпоручик. Жаль, что порознь и не ко времени». Помочь по-крупному он не мог — своя винтовка вязла, свой патрон душили, и того, что держало их обоих, вдвоём было не одолеть. Но одно, малое, что было в его руке, он Хабарову отдал — уже на пороге, вполголоса:

— Мерить вам есть чем. Доказать нечем. Мерите своим, заводским, — а своё на заводе любой оспорит: твоя, мол, мерка, под твою руку и пригнана. Тут нужна не ваша. Образцовая — та, что идёт с поверки под рукой Артиллерийского комитета. Её ваш округ не оспорит и под себя не подгонит: она не ваша и не его, казённая, общая, ничья. Сверьте с нею тульскую меру — и спорить придётся не с приёмщиком, а с казною. Через округ такую не выдадут: округ своей меркой держит. По комитетской линии — попробую. Я о вас уже сказал кому следует.

Не помощь — ниточка. И тянуть её предстояло самому: по высшей служебной линии, поверх Вельяминова, к тем, кто мог либо дать делу ход, либо оборвать его окончательно.

Цена у этой ниточки была немалая. Потребовав образцовую меру сверху, Хабаров тем самым признавал: одной тульской приёмке он больше не верит. Но отступать было некуда.

Бумаг и поручений с полигона он не вёз — их не дали, да он и не ждал. Но возвращался уже не с пустым знанием. Теперь Хабаров понимал, что не один видит войну и завод таким образом. И знал человека, к которому однажды можно будет обратиться поверх тульского начальства. Это ещё ничего не решало, но впервые за осень оставляло ему ход.

За стеклом тянулись мокрые бурые поля после уборки. На полустанках стояли эшелоны; серые шинели уходили к фронту, и всякий раз за ними ещё долго полз по стеклу чёрный паровозный дым. Сотня винтовок, тысяча — всё уйдёт туда. Хабаров смотрел, пока последний вагон не скрылся за насыпью.

С полигона он не вёз ни приказа, ни обещания. В кармане лежала серая четвертушка Сошникова. С ней можно было потребовать образцовую меру поверх округа. Хабаров вынул бумажку, разгладил на колене и снова сложил по старому сгибу.

Под Тулой состав сбавил ход. Над рекой, в ранних сумерках, гудел завод; знакомые крыши выступали из темноты одна за другой, и где-то за ними продолжали работать три двора. Хабаров поднял саквояж и вышел в нетопленый тамбур. Поезд дёрнулся, лязгнул сцепками и остановился.

Глава 13

«Тиски»

От вокзала он пошёл пешком, хотя на извозчика достало бы. Брать извозчика значило приехать, а он не приезжал — возвращался, и хотел проделать это на своих ногах, медленно, чтобы успеть из дорожного человека снова сделаться здешним.

Светало туго, по-октябрьски. Над рекой, за крышами, ровно работал завод — тот же гул, что провожал его в дорогу; только теперь Хабаров слышал в нём не силу, а счёт: тысяча в сутки, и вся она его и дожидается. За ночь подморозило. Лужи затянуло тонким ледком, и ледок лопался под каблуком с сухим мелким хрустом, будто шёл он по битому сахару. Настоящего мороза ещё не было. Было его обещание.

Город подымался к работе. У лавки на углу уже собрались за хлебом — кучкою, молча, пар над платками; баба впереди считала на ладони медь, и меди не доставало, оттого что с лета поднялось всё: и мука, и соль, и тот же хлеб. Хабаров прошёл мимо, как проходил тут всякое утро, и сам собой, того не желая, перевёл хвост очереди в число — сколько их тут, и сколько таких