Калибр - Андрей Северцев

— Аристарх Гаврилыч, голубчик, не серчайте, что без докладу. — Он широко перекрестился на угол, где иконы не было, по одной купеческой привычке, и тут же повернулся к Хабарову, теплея на глазах, расцветая. — И Сергей Петрович тут! Вот и слава богу, при вас и обскажем. Дело-то житейское, чего лбами-то стукаться.

Он не сел — пол ходил под ним, когда он переступал, — и заговорил скоро, сыпью, не давая вставить слова.

— Граната — она, голубчик, не часы. Она и должна рваться, на то и граната, для победы делана, для отечества! Где рвануло не вовремя — там солдатик неловкий, неучёный, рано взвёл, бывает. А казне платить надо, казна подрядчику долг знать должна, иначе кто ж ей возить станет? Никто не станет.

И, понизив голос, придвинувшись, обдавая табаком:

— А чтоб тебе, Сергей Петрович, не в убыток, не в укор, — вот. — На сукно лёг, поверх счёта и рекламации, третий, свежий лист, гладко переписанный, с местом под подпись. — Бомбомётный ряд. Большой ряд, выгодный, и заводу, и фронту. Прими меня на корпуса к бомбомётам, голубчик, удостоверь поставщиком, — а партию ту старую мы с Аристархом Гаврилычем по-тихому спишем, замнём, на фронте недосчитаются да забудут, война всё спишет. И никакого тебе начёту. Чистое дело, для победы.

Хабаров глядел на лист под рукой Брюханова и видел его насквозь. Подпиши — и старую петлю снимут, верно; а взамен затянут новую, втрое толще: тем же клеймом, той же рукой он удостоверит уже целый бомбомётный вал без конца и края — всю ту дрянь, что повезут по приказу о новых командах, — и тогда выпутаться будет нельзя совсем: повяжет его весь подряд, кругом, без дна. Спасение протягивали ему обе руки разом — рутинёра сухая и спекулянта масленая, — и было оно из той породы, какую страшнее принять, чем отвергнуть.

— Дайте подумать, — сказал он. Коротко. Это было всё, на что его хватило, и он сам знал, что это не ответ, а отсрочка.

* * *

На дворе уже синело. Мороз, весь день только обещавший, к вечеру взялся всерьёз: лужи стояли мёртвые, и ледок под каблуком больше не лопался — держал. Хабаров шёл от заводоуправления через двор и нёс в себе три бумаги, которых не взял со стола: счёт, рекламацию и тот третий, что ждал подписи. Все три остались лежать у Вельяминова ровной стопкой, выровненной по краю. Он унёс их в голове, и в голове они весили больше, чем на сукне.

Ключ был при нём — не делся никуда, не подешевел. Письмо в комитет он напишет, округ его не оспорит, и дверь отворится — он знал это так же твёрдо, как утром. Только отворялась она в пустую комнату. Гранатный голод лежал в стороне от этой меры, и то, чем его затыкали, шло на фронт под его клеймом.

Выхода тут не было, но голова по привычке перебирала стороны. С какой стороны ни подойди — защемляло. Подпишет — повяжет его весь бомбомётный вал, без счёта и меры, вовек не выпутаться. Не подпишет — счёт на три тысячи двести и дознание: чьё клеймо пропустило на фронт то, что рвёт своего.

И была ещё одна мысль, которую он отодвигал. Но помнил. Аграфена Тихоновна допытывалась осенью, не там ли под Питером её Митрофан. Где её Митрофан, он не знал и теперь. Знал другое: что заводят нынче по ротам команды, что ходят на немца с одними жестянками, без винтовок, и что чья-то материнская надежда стоит сейчас в такой команде и держит в руке что свезли с тульских подрядных дворов без разбора. Он отодвинул эту мысль: после. Сейчас было нельзя — рука дрогнет.

В холодной конторе он засветил лампу и достал часы — старые отцовские часы; клал их перед собой всегда, когда надо было мерить время, как иные кладут линейку мерить длину. Стрелка шла по кругу, мелко вздрагивая на делениях. Четыре таких вздрагивания — средний срок; три — пять секунд, и весь короткий век жестянки в чужом кулаке, от накола до разрыва. Эти секунды он умел отмерить. Не мог только знать, когда они начнутся и в чьей руке окажется граната. Часы продолжали идти.

Он отложил их циферблатом вверх и придвинул чистый лист. Перо легло привычно. Он вывел по форме первую строку — про образцовую казённую меру, про один принятый затвор, что запирается с любой принятой коробкой, про то, что округ оспорить не вправе. Строка выходила верная, ровная, неоспоримая — лучшее, что он умел, и единственное. А за тёмным окном, в синих сумерках, всё ещё грузили: подводы подходили чередой, и жесть ложилась на платформы, и где-то под паром уже стоял состав, чтоб свезти её на закат — к той самой команде, к тому самому кулаку, что отсчитает по ней свои три — пять секунд, не ведая, на кого они лягут. На каждом коробе предстояло стать его клейму. Хабаров обмакнул перо и писал дальше — то, что умел отмерить, пока не отмерили за него.

Глава 14

«Дно»

К началу ноября снег лёг и больше не сходил. Выпал ночью, без ветра, и к рассвету прикрыл двор, слободу и берег реки — ровно, начисто, будто кто накинул простыню поверх того, что под ней. Завод от снега сделался глуше: гул его, всё тот же, шёл теперь словно из-под ваты, и оттого казался ещё неотступнее. Один угол двора белизна обошла. У дальних ворот, где из-под рогожи горбом лезла наваленная жесть, снег полежал и стаял — не от тепла, тепла там не было, а оттого, что куча оседала под собственной тяжестью и ползла, а подводы за ночь натолкли вокруг чёрную кашу. Хабаров прошёл мимо не глядя и всё-таки сосчитал: коробов на возе, возов под навесом, дней, что куча стоит непочатой и не идёт на убыль. Снег ничего не переменил — прикрыл, и только; а что прикрыто, то лежало, сколько лежало, и дожидалось отправки.

Отсрочка, которую он тем вечером выпросил у самого себя одним коротким словом, истекала. Он знал это так же точно, как знал час по своим часам. «Дайте подумать» держится день, держится три; на десятый оно само оборачивается ответом — тем, какого не давал, но какой за тебя уже прочли. Думать было не над чем: всё,