Калибр - Андрей Северцев

или останетесь — жесть свезут, поезд уйдёт. — Он чуть помедлил и не сказал слова, которое встало в воздухе само. — А что до прочего — прочее вас дождётся. Командировка не отменяет ни начёта, ни дела. Вернётесь — всё будет лежать, где лежит.

Хабаров понял верно. Север не на волю его выпускал — на срок, как выпускают под подписку: ступай, да помни, что воротишься. Начёт в три тысячи двести, дело о праве носить мету — всё оставалось на сукне, под пресс-папье полковника, и ждало его назад. Он ехал не прочь от петли. Он ехал в ней.

— Когда прикажете отбыть?

— Чем скорее отбудете с завода, тем порядку покойнее. — И Вельяминов обмакнул перо: разговор был кончен.

* * *

Уезжал он наутро. Сборы были коротки: саквояж, бумаги, отцовские часы в карман.

Узелка в дорогу Аграфена Тихоновна нынче не собрала. В тот, осенний раз, когда он ехал на тот же север впервые, и узелок был, и сама она всё допытывалась на пороге про Митрофана — не там ли он, под Питером. Дорога тогда шла в одну с сыном сторону, и хозяйка провожала постояльца так, будто через него слала весть на ту же линию. Теперь линия оборвалась, и допытываться было не у кого. Она вышла в сени, сложила руки под фартуком и сказала только:

— Поезжайте с богом, Сергей Петрович. — И, помолчав: — Кланяться тамошним не велю. Некому.

Он не нашёл сил ответить — наклонил голову и шагнул за порог. За спиной осталась нетопленая половина, лампадка у образов да Митрофанов листок за ними.

Дорога была та же, что осенью, только зимняя — те же пересадки, те же разговоры на станциях и в вагонах об одном и том же. Всё это он уже видел в первый раз и теперь почти не замечал.

Осенью он вёз на этот север тульскую яму — недокопанную, оставленную, чтоб к ней вернуться. Тогда под темем сидело дело, какое поддаётся счёту: четыреста годных коробок особого потока за месяц против заводской тысячи винтовок в сутки, шесть плавок против восьми, выход годных, доля брака. Теперь он глядел в промёрзшее стекло, за которым тянулась убранная под зиму земля, и не считал ничего — ни вёрст, ни столбов, ни дней. Пустота эта была тяжелее любой поклажи.

* * *

Ораниенбаум он узнал ещё с подъезда — тот же серый городок у залива, та же тишина за городом, где стреляют по расписанию и сейчас не стреляют. Только в прошлый раз тишина эта давила на уши, как давит чужой дом, куда вошёл непрошеным; нынче он шёл к сборочной знакомой дорогой, и тишина была уже не чужая.

И приняли его иначе. В тот раз он простоял над верстаком столбом — чужак, никем не званный, — покуда сам Фёдоров не подошёл и не расспросил, что он там высмотрел. Нынче его ждали. Дежурный у канцелярии, услыхав фамилию, отозвался: тульский? сказывали; Владимир Григорьевич спрашивал, скоро ли. К нему больше не приглядывались — его звали.

Сборочную он узнал с порога — ту же чистую, светлую, по-северному выстуженную мастерскую, те же длинные верстаки, те же части, разложенные врозь по полотну, тот же десяток мастеровых за тою же тихой, медленной работой. Здесь по-прежнему не догоняли наряд. После тульского вала мастерская эта дышала так, что у него опять, как и осенью, шевельнулась под рёбрами стыдная зависть.

Фёдоров вышел к нему от дальнего верстака, на ходу вертя карандаш в пальцах, — поздоровался без официальной тяжести, как со знакомым, которого ждал.

— Доехали. Хорошо. — Он поглядел тем же внимательным, дольше нужного, взглядом. — Я ведь о вас сказал кому следует, помните? Сказал — и вышло. В комитете прочли вашу бумагу: про образцовую меру, про один принятый затвор, что запирается с любой принятой коробкой. — Он чуть усмехнулся. — Прочли и спрашивают: где этот ваш приёмщик? В Туле, говорю, где ж ему быть. А его, говорю, не спрашивать надо — его звать. Вот и позвали.

Хабаров держал в уме, что письмо его прочли наверху и что настоящий разговор об этом — ещё впереди, не сейчас. Сейчас Фёдоров вёл его прямо к верстаку. Там ждала работа — и он шёл на неё, как ходил всю жизнь, и впервые за много дней в груди что-то стронулось с мёртвой точки.

Фёдоров повёл его вдоль верстаков. Тогда тут на него и не оглянулся никто — работали; сегодня двое-трое подняли голову — коротко, по-рабочему, — и снова склонились к делу: пришёл и пришёл.

С осени тут не переменилось ничего. На полотне лежал всё тот же собранный образец — короче трёхлинейки, с кожухом по стволу, с коробчатым магазином, — и Хабаров, мимоходом тронув его, вспомнил, как полтора месяца назад держал эту вещь, будто чужую дорогую диковину, и не хотел выпускать из рук. В особой коробке лежал и тот патрон — тонкий, остроносый, без закраины, фёдоровское «главное бессилие». Его так и не пустили в дело: своего завода под новый патрон никто не дал, и винтовку всё одно гнут под чужой, японский. Полигон был тихим островком, где работу вели начисто, не торопясь, — покуда за восемьсот вёрст тульский вал катил мимо всякой меры.

У дальнего верстака стоял коренастый человек в фартуке и сводил надфилем какую-то малость, поднося к свету. Хабаров узнал его сразу — того самого доводчика, чьи руки приметил ещё осенью и о ком они с Фёдоровым тогда поняли друг друга, не назвав имени.

— А вот с кем вам работать. — Фёдоров подвёл его. — Василий Алексеевич Дегтярёв. Сборка на нём. Чертёж — мой; а чего чертёж не держит, держат его руки.

Мастер отложил надфиль, обтёр ладонь о фартук и подал её — коротко, крепко, как подают мастеровые. Имени своего не повторил, не прибавил ни слова; только поглядел спокойно, тем взглядом, каким смотрят на нового человека, которого ещё предстоит распробовать в деле.

Та малость, что он сводил, лежала у него на широкой ладони — мелкая деталь, каких на верстаке десятки, — и по самой ладони, по тому, как она там лежала и как ходил над ней палец, видно было: рука эта знает железо так, как иной не знает и грамоты. Хабаров проследил движение пальцев и догадался, где искать, — не до конца, но достаточно, чтобы не спросить лишнего. Дегтярёв